Биография по заказу

Кудрявцева Нина Всеволодовна (по паспорту Медведева Рахманина Всеволодовна) родилась 22.10.1926 года в г. Томске.

Родители: мать — Кудрявцева Вера Михайловна (29.09.1899 – 14.01.1950) — выпускница, ассистент, доцент, с 1938 г. профессор ТГУ. С 1938 — декан физмата ТГУ, с 1944 – проректор по науке. Отец — Медведев Всеволод Дмитриевич (февраль 1899 – февраль 1943) — выпускник ТТИ, преподаватель факультета судоводителей  в Красноярске, сотрудник Политехнического музея в Москве, военный инженер судоремонтного завода в Уфе.

Школа. Поступила семи лет сразу во второй класс. В школе увлекалась историей, которую вела Мария Петровна Кувшинская, бестужевка по образованию. Она умела воссоздать дух эпохи, нарисовать живые портреты выдающихся личностей, учила осмысливать и оценивать деятельность лидеров прошлого. Ставила тематические вечера, где школьники делали доклады и участвовали в сценических постановках. Математику в старших классах вела Ия Сергеевна Томилова. Некоторые ее математические приемы мне приходилось объяснять своим студентам. Школьная физика представлялась хаотичной и мало увлекательной. Намного интереснее были визиты в мамину лабораторию.

Иностранным языкам я обучалась вне школы. Сначала занималась немецким с Эвой Юлиевной Бервальд, женой немца — ионосферщика Бервальда. После отъезда Бервальдов — французским с Марианной Сергеевной Прилежаевой, мамой Натальи Александровны. Сначала без усердия, потом я познакомилась с методом Шлимана, и увлеклась всерьез. Английским я начала заниматься по собственному почину в десятом.

Рисовать я училась у Вадима Матвеевича Мизерова, в студии которого некогда занималась мама.

В 1943 году я окончила восьмую школу с пятерками в аттестате.

Университет. Из двух вариантов: физмат и ИФФ по совету мамы я выбрала первый, куда и поступила осенью 1943 года. Окончила университет только в 1951 году. Три года болела, занималась дома и потихоньку сдавала экстерном, честно выпахивая обязательные пятерки. 

Из вузовских лекторов на младших курсах особенно запомнились Захар Иванович Клементьев (матанализ) и Мария Александровна Большанина (общая физика). На четвертом мы всем потоком упивались лекциями Павла Васильевича Копнина (философия), а я также и квантовой механикой в изложении Валериана Александровича Жданова. Он же читал для группы теоретиков дополнительные главы к оной и частенько предлагал нашей четверке посчитать самим. Мы восторженно вникали и безудержно врали. По ехидной оценке Валерьяныча Мила врала от живости характера, Эдик — от гениальности, я — от дотошности, а Мери — по наивности.

Дипломную работу я делала в Ленинграде, у теоретиков ЛФТИ. Осенью 1951 года, имея красный диплом, я поступила в аспирантуру АН к Якову Ильичу Френкелю. В стране шла антисемитская компания. Френкеля усиленно выживали. Работать с ним мне практически не пришлось. Вскоре он умер, и я оказалась вообще сбоку припеку. Добавились личные мотивы, и я сбежала обратно в Томск.

Работа. С 14.12.1952 года я была зачислена старшим лаборантом кафедры теоретической физики ТГУ. Возглавлял кафедру Жданов. Занимался он твердым телом, которое вызывало во мне стойкое отвращение, а унылое тыканье в клавиатуру электрических счетных машин САР – тоску и скрежет зубовный. В теории твердого тела все «сливки» были уже слизаны великими предшественниками, а эра ЭВМ, позволяющих осуществлять громоздкие точные расчеты, еще не наступила. Первая БЭСМ только-только появилась в Москве.

Особенную неприязнь вызывала во мне функция плотности. Любые приближенные вычисления напарывались на неустранимые генетические особенности этой мерзости. Случайно мне подвернулась работа Хаустона, где предлагался изящный рецепт сведения трехмерного интегрирования к суммированию результатов, полученных вдоль главных симметричных направлений зоны Бриллюэна. Разумеется, функция плотности и в этом случае сохраняла свою вредность. Мне пришло в голову послать ее куда подальше, а метод Хаустона применить для непосредственного вычисления вполне добродетельных термодинамических характеристик. Продемонстрировав рациональность этой идеи на примере плоской решетки, мне удалось сломить лед недоверия сотрудников кафедры. Позже аналогичный подход я обнаружила в статье одного канадского теоретика.   

Обобщенный метод Хаустона лег в основу моей кандидатской диссертации, защищенной в декабре 1959 года. 12 марта 1960 года ВАК присудил мне ученую степень кандидата ф.-м. наук.

Еще осенью 1958 года Жданов перевел меня в теоротдел СФТИ научным сотрудником. Вскоре было запрещено совмещение заведования кафедрой и лабораторией. Это испортило творческую биографию многим молодым талантам в СФТИ, не выдержавшим тяжести шапки Мономаховой. Заведование теоротделом свалилось на Виктора Александровича Чалдышева, тогда еще не остепененного. Его однокурсник Сергей Кузмич Саввиных, работавший у Юрия Борисовича Румера, наезжая в Томск, рассказывал дивные сказки о коллективной работе их команды, где распределение публикаций осуществлялось чуть ли не по жребию. Юнцы просто не замечали умелого маневрирования Румера. Идеи совместного бескорыстия в научном творчестве полностью вскружили мне голову. Тем паче, что в теоргрупповую тематику я пришла иностранкой, и, зная как можно ухватить козу за рога, имела весьма смутное понятие о рогах и козах теоретико-групповой породы.

Случилось, что в отсутствие заболевшего Чалдышева Гена Караваев наткнулся на только что вышедшую  книгу Вигнера и показал ее мне. А нельзя ли вигнеровский учет операции обращения времени пересобачить на случай нагруженных представлений, с которыми мы имели дело? За реализацию снизошедшей идеи мы с Геной засели вдвоем. Какое это было упоение! Как все само шло в руки! Так что когда Гена пошел навестить Виктора, вся вигнериана была полностью переведена на язык нагруженных копредставлений. После защиты Чалдышевым кандидатской диссертации, миф коллективного научного творчества лопнул, как мыльный пузырь, оставив грязные ошметки разочарования.

Еще до вигнерианы я наткнулась при расчетах на ассоциированные представления. Естественно, я увлеклась идеей классификации и получила таблицы стандартных нагруженных копредставлений, а также критерии привязки конкретных случаев к табличному стандарту. Эти таблицы так и остались неопубликованными. Дальнейшая серия работ по законам дисперсии в кристаллах — пахотное использование вышеупомянутых таблиц. Отвращение к повторам базовых данных заставляло меня впихивать в одну статью результаты расчетов для целой группы структур. Сия блажь сокращала общее число публикаций и затрудняла их использование. Технический характер работы и отсутствие в СФТИ заинтересованных экспериментаторов не способствовало энтузиазму.

Интереснее были работы по определению точек нулевого наклона, опубликованные в ФТТ. Попытки учета деформации успеха не имели. Работу с поправками второго порядка, слегка задевавшую интересы Пикуса, редакция ФТТ отклонила под предлогом громоздкости. А работу по пустой решетке, где фактически показывалось, как учет симметрии заменяет учет взаимодействия, завернула редакция Физики, поелику Бонч-Бруевич сильно удивился, что в пустой решетке электроны вдруг реагируют на деформацию. Отстоять свою правоту у меня не хватило ни локтей, ни самоуверенности, ни поддержки коллег.

С осени 1970 года я перешла на педработу в качестве доцента кафедры теоретической физики ТГУ, которой заведовал Евгений Иванович Чеглоков. Еще будучи старшим лаборантом, я вела занятия по расчетным методам и даже какой-то семинар. Позже, уже научным сотрудником, читала курс квантовой теории твердого тела для группы физики полупроводников на РФФ. Но только полностью посвятив себя преподаванию, поняла — какое это великое счастье! Счастье общения с молодостью. Счастье отключения ото всех житейских забот и неурядиц. Счастье творчества — не талдычить же по учебнику! Каждая лекция — переосмысливание излагаемого, поиск ключевых  моментов, броских запоминающихся примеров, кратчайшего пути математической аргументации. Необозримый простор для методических поисков давали и практические занятия.

Три учебника, практикум и серия методических заметок — результат почти шестнадцати лет педагогической работы. Надеюсь, что десятка полтора поколений физфаковцев сохранили в памяти и турниры по классической механике, и КВН по симметрии.

Расстаться с факультетом осенью 1986 года меня вынудили Владислав Гаврилович Багров и уши. Багрову в годины военного призыва студентов была нужна ставка для молодого таланта, а уши не давали возможности осмысленно воспринимать звуковые моды некоторых собеседников. Пришлось уйти на пенсию.

Пенсионная безответственность позволила реализовать собственные глупости, не тратя время и энергию на начальственную дурь. Возник и процветает так называемый Клуб любителей лирики. Удалось опубликовать свои стихи и детские рассказы, записать семейные хроники. Надеюсь успеть выпустить вторую книжку стихов. Надо бы пробить публикацию перевода Песен Билитис. Да мало ли что еще надо…

30.10.1997