БЛИЖНЕЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

Детсадовские страсти обошли меня практически стороной, вплетаясь малозаметной нитью в красочную ткань придворного бытия. Первоначально детский сад научных работников располагался на первом этаже деревянного особняка по Фрунзе (где-то между Черепичной и Советской). Смутно помню только, как родители разбирали детей по домам. С Фрунзе детсад переехал на Тимирязева в чудесный двухэтажный дом с террасой и верандой, расположенный в запущенном саду. И дом, и сад исчезли с лица земли для ради вонючей литейки завода «Металлист» — предка ТЭМЗа. От этого периода сохранилось одно, но яркое воспоминание. За обедом мне стало дурно, вырвало. А посему меня вывели на свежий воздух и усадили на балконе, куда детям категорически запрещалось и нос высовывать под страхом ужасной кары — балкон дышал на ладан и грозил обвалиться. Так что не было бы счастья попасть на балкон, да несчастье помогло.

А вот пребывание в доме через дорогу (на этом месте сейчас цветник и памятник Вахрушеву) оставило меты посерьезнее. Теперешнего туалетного сервиса не было и в помине. Были шкафчики, за дверками которых скрывались наши горшочки. Воспитательница Зинаида Ивановна предложила всем и каждому нарисовать картинку и приклеить ее на дверку, дабы ясно было, где чей горшочек. Мы с азартом углубились в творчество. Все бы хорошо, но Зинаида Ивановна имела неосторожность выделить похвалой рисунок одной девочки. Не мой!!! Обида и ревность ожесточили мое сердце, и я мстительно сорвала с дверки приклеенный к ней шедевр. Разразился скандал. Какие такие воспитательные меры были приняты, о чем беседовала со мной мама, я забыла. Но пережитый стыд начисто выжег все ростки зависти и полностью исцелил меня от этого пагубного чувства на всю оставшуюся жизнь.

Вторая запомнившаяся история связана с раскладушками, на которых мы спали. Раскладушки были самодельными. Мою делал дед у меня на глазах. Мировая получилась раскладушечка! Не ожидая дурных последствий, Зинаида Ивановна задумала спектакль к седьмому ноября. В финале спектакля дети из буржуйской семьи, проникшись революционным пылом, удирают на демонстрацию, прячась под раскладушками. Репетировали восторженно. И… инициативные дети, я в том числе, выбежали к пришедшим за ними родителям на четвереньках с раскладушками на спине. Нашу самодеятельность оценили негативно. Спектакль отменили. Возможно попало и Зинаиде Ивановне.

Вообще-то она работала с детьми по призванию. Даже специально училась рисовать у Мизерова. Мама от моего детсадовского приобщения к изобразительному искусству была в отчаянии. Так здорово получалось у дочки раньше, и такая пошла бездарная мазня после «обучения»!

Возможно мне не удалось вкусить детсадовских радостей из-за перманентных болячек, зачастую непонятных и для специалистов. Ну с чего ради у ребенка температура под тридцать семь, так называемая субфебрилка? В поисках истины врачи сначала инкриминировали мне заболевание почек и приписали малосъедобную диету. Пытаясь подтвердить диагноз, настояли на заточении в детской клинике на Московском тракте. Там моя соседка по палате, постарше и посмекалистей, обвела меня вокруг пальца и присвоила серебряный детский ножичек, подарок Степаниды Андреевны и предмет всепалатной зависти. Я охотно давала пользоваться ножичком всем и вся. Вот эта девица и спросила: «Можно взять ножичек?» Всем даю пользоваться, почему не дать? «Возьми». И с концом. Оказалось, ушлая девица выписывалась и имела в виду «взять насовсем». Не знаю, от кого я унаследовала простоватость в подобных житейских коллизиях, но и повзрослев мне не удалось избавиться от этой напасти.

Скучала и страдала я в клинике отчаянно, считая дни заточения, пока меня не поместили в палату Киры Вороновой, при которой была ее мама. Мама Воронова приняла меня под свое крылышко, делала нам с Кирой бумажных кукол, рисовала им платья и даже склеила маленький диванчик. Домой мне совершенно расхотелось.

Клиническая эпопея закончилась тем, что отчаявшиеся врачи приписали все беды и напасти засидевшемуся молочному зубу, который никакого беспокойства мне не причинял. Зуб выдрали, исходные симптомы постарались забыть для ясности, и меня выпустили на все четыре стороны. Мама с бабушкой перестали «ставить и ставить мне градусники» и успокоились. А субфебрилка оставалась моим упрямым спутником даже в студенческие годы. С заключительным этапом пребывания в клинике связано восхитительно яркое воспоминание. На столе посреди приемной, возможно перед кабинетом стоматолога, покорял воображение шикарный кукольный дом. Прямо как настоящий: крыша под железом, окна со стеклами, крашеные половицы так и сверкают. На массивной двери ручка и крючок. Теплые сени, веранда, затянутая проволочной сеткой. Досчатая дверь с веранды на крыльцо… Сказка, сон, чудо! Никакая сопутствующая медицина не запомнилась, только это дивное диво!

С Кирой Вороновой мы встретились уже на «воле» — в танцевальной группе. Детская танцевальная студия была организована при Доме Ученых. В нее записали и меня. Уроки завершились эффектным балетом. Подающие надежды таланты танцевали соло в шикарных костюмах. Люся Бетехтина была цыганкой, Рита Фетисова изображала боярышню, Оля Савиных — бабочку, Галя и Сережа Шороховы — ковбоев. Я, как и остальные бездари, Лиля Вендерович и Кира Воронова в том числе, попала в группу, танцевавшую матросский танец. Спектаклем для родителей наше «обучение» закончилось. На память осталась коллективная фотография.

Строго говоря, Анечка Мощицкая в число «придворных» детей не входила. Однако и Лиля с ней водилась, и сама Анечка к нам была вхожа, так что в нашей придворной круговерти участвовала, вплетаясь не то чтобы сбоку-припеку во многие существенные эпизоды.

В моей жизни она появилась в последние годы безоблачного дошкольного бытия. Нас двоих готовила к школе старенькая учительница Апполинария Яковлевна. Учила читать, писать, арифметике. Занимались мы у Мощицких. Отец Анечки, Иосиф Аронович, хирург, работал в скорой помощи. Мама, Мотя Борисовна, была глазным врачем.

Обитали Мощицкие в казенной квартире на втором этаже кирпичного дома, расположенного в саду мединститута над спуском по Московскому тракту. Кроме Мощицких в квартире жила еще некая девушка, кажется Марта, рисовавшая Анечке сказочных кукол и придумывавшая им немыслимой прелести наряды, дивной колористики и фасона.

Занимались мы в столовой. По письму и арифметике плелись на равных. А читала я на порядок резвее Анечки, практически на взрослом уровне и вслух, и про себя. Читали мы тогда замечательнейшую книгу «Жизнь и приключения Роальда Амундсена». Наскучив слушать, как Анечка перебирается от фразы к фразе, я тихонько приподнимала страницу, засовывала нос и убегала вперед. Оттараторив свою очередь, продолжала читать от заложенного места. Чтение уже тогда стало моей охмеляющей страстью. Только я не любила плохие концы. По чувствительности ревела. Для самозащиты профилактически заглядывала в конец любой книги: не надумал ли мерзкий автор расправиться со своими героями, можно ли бестрепетно рвануть по течению?

Апполинария Яковлевна придерживалась традиционной православной недели. Государственно узаконенная шестидневка с выходными шестого, двенадцатого, восемнадцатого, двадцать четвертого и тридцатого каждого месяца недельному расписанию не соответствовала. Мы с Анечкой старательно вычисляли все воскресенья — добавочные наши выходные дни.

В квартире Мощицких яркое впечатление производил большой кабинетный диван, по бокам которого были узкие шкафчики с дверками граненого стекла, а над высокой спинкой аналогично оформленная полочка. После уроков я нередко оставалась поиграть с Анечкой, иногда у них и обедала. Мотя Борисовна готовила фаршированные кабачки и рисовый пудинг с изюмом, блюда, в бабушкином репертуаре отсутствующие. Мне эти диковинки очень нравились.

К очередному тезоименитству кому-то из Анечкиных родителей подарили цветочный горшочек, где под покровом сфагнума прятались ростки ландышей. С горшочком носились, как с писаной торбой. Когда выползли листочки, появились бутончики и распустились хрупкие белые благоухающие колокольчики цветов, восторгам не было предела. Еще бы – такое чудо! Ландыши -- в Сибири! А сейчас почитай по всем дворам ландыши растут безо всякого ухода, чуть ли не как сорная трава. Их насадили, и они прижились. И причем тут Сибирь? Может не зря и появление березы в сибирских лесах предания связывают с приходом русских?

Если я заигрывалась у Мощицких до темна, за мной приходила мама. Нередко нас провожали Мощицкие всем семейством. Тогда мы с Анечкой убегали вперед и плюхались спинами в призаборные сугробы. При приближении родителей выскакивали из засады.

После того как нам прочитали «Принца и нищего», мы начали играть в королей и королев. Мотя Борисовна намекнула на неуместность таких игр. Тогда мы сочинили РУСАЛЬЧФЕЛЬФИЮ, сотворив гибридов русалок, фей и эльфов. Они могли плавать под водой как русалки, хотя хвоста у них не было, могли ходить по земле как феи, а специальное прозрачное покрывало использовалось для полетов в воздухе. Плюшевые медведи назывались лесные безы. Их, подкидышей, мы находили на опушках. Грозой обитателей Русальчфельфии были чертяные безы, обитавшие в любых чертах и трещинах. Происхождение этой нечисти связано с известным игровым условием: «Чур, на черты не ступать!» Эти злые создания иногда похищали наших кукол — русальчфей. Разрабатывались и разыгрывались варианты бегства из плена. Один из таких сюжетов я сотворила по набору открыток из серии современного западно-европейского искусства.

У Анечки был даже русальчфейский костюм — юбочка, сделанная из пришитых к пояску свисающих полосок зеленой ткани. Зато у моих кукол была русальчфейская спальная. В Русальчфельфии (сокращенно Рфельфии) кроватями не пользовались. Пол в общей спальне покрывался чем-то немыслимо мягким, имитирующим мох, вдоль стен разбрасывались подушки. Использовалось ли постельное белье, мы не уточняли. По маминому заказу университетский столяр соединил деревянными брусками-колонками две дедовские чертежные доски. Это сооружение было втиснуто между печкой и бабушкиным гардеробом. На верхней доске располагалась кукольная квартира с обычной мебелью. Нижнюю доску я застелила тряпьем, вместо недостающих стенок подколотила картонки и фанерки от посылочных ящиков. Вход чем-то завесила. Получилась спальная в соответствии с обычаями русальчфей. Я и сама могла туда втиснуться, правда в скрюченном виде. Случалось использовать это логово и как убежище.

В Русальчфельфию я играла потом одна вплоть до восьмого класса, сочиняя на скучных уроках ее историю и географию. Были там страны Безия, Яриллия и Аидия. А карты не сохранились. Да и исторические вехи не запомнились. Сохранились только стихи на темы из русальчфейской истории.

У Мощицких была няня-домработница Ксеня, которую мы, дети, очень любили. Она ходила с нами гулять в университетскую рощу. Возле треугольников ельника стояли тогда чугунные фонари. Нижняя часть колонки фонаря была полой с вырезами. Эти пещерки мы использовали как конюшни для моей фланелевой лошади Ралли и соответствующей Анечкиной животины, кажется ослика.

Обрыв к Московскому тракту тогда еще не был застроен. Там находился небольшой карьер, откуда окрестные жители умеренно нагребали песок. Без меня Анечка и Лиля проскребли в высокой стенке карьера впадинку — «дом». Но когда мы снова оказались там, уже втроем, эту впадинку захватили какие-то незнакомые мальчик и девочка. Ксеня, во избежание ссоры, предложила нам выкопать новые дома в более мягком боковом обрыве, над которым проходила дорожка из рощи к Московскому тракту. Песок действительно оказался мягким, влажным. Работалось легко. Мне попалось особенно удачное место и, выкопав нишу — домик, я начала строить оградку из отходов стройки. Захватчики ребятишки, любопытствуя, бегали и прыгали на дорожке у нас над головами. По этой ли причине, или единственно в результате нашей подрывной деятельности, песок обвалился и накрыл нашу тройку. Лиле засыпало только ноги, Анечку покрыло до пояса, а меня — с головой. Бросившаяся к месту аварии Ксеня нашла меня по волосам, которые выглядывали из-под песка. На какое-то время я потеряла сознание. Придя в себя, погрузилась в раздумье — можно или нельзя открыть глаза? Вдруг песок насыпется! Конец моим философствованиям положила Ксеня, вытащив меня из кучи песка. Нечего и говорить, что Ксеня немедленно увела нас из опасного места. А я долго потом боялась всяких, даже совсем невинных лазов.

Из-за Ксени я горько обидела бабушку. В то самое злополучное наше басандайское лето, еще до всех бед и напастей ездили мы с бабушкой зачем-то в город. Ездили автобусом, и всю дорогу я тряслась от страха — про автобус рассказывали, что он как-то перевернулся на басандайской горе вместе с пассажирами. Был он маленький, носатенький, явно неустойчивый. Я не помню, где находилась конечная остановка. Но в гору от моста мы с бабушкой поднимались пешком. Бабушка несла большую, вероятно тяжелую, сумку. Я семенила рядом налегке. И тут увидела Ксеню, которая тоже приехала из города на дачу Мощицких и тоже тащила сумку. Я бросилась к ней, предлагая свои услуги, жаждала помочь, разгрузить… А ведь Ксеня была намного моложе и сильнее бабушки. Ничего тогда бабушка мне не сказала в укор. Только, надо полагать, очень было ей горько, если про эту занозу она вскользь упомянула лет десять спустя.

Иногда Иосиф Аронович брал лошадь с телегой или даже с пролеткой и вез нас прокатиться до Зональной или до Ключей, где был Дом Отдыха медиков. Был он человеком веселым, остроумным, добродушным, и мне очень нравился. Зато Мотю Борисовну я не любила. Было в ней что-то наигранное, запрятанное. И Анечку она воспитывала «цирлих-манирлих», вынуждая к вежливому притворству и неискренней любезности. Я такой игры не принимала тогда, на принимаю и теперь, стараясь держаться в стороне от лицемерия, даже кажущегося.

Зато, пользуясь знакомствами, Мотя Борисовна умела доставать всякие блатные бебихи. У Анечки была и шубка на гагачьем пуху, и японская кукла с фарфоровой головкой, закрывающимися глазами и настоящими ресницами — Инга. Во имя справедливости и дабы оградить меня от рецидива зависти, мама сумела приклеить ресницы моей любимой кукле, присланной отцом из Москвы. Первоначально она была окрещена Эмилией. Помню, как я сидела во дворе на крылечке, держала в руках это сокровище и восторженно твердила: «Это не Джен, это Эмилия!» Не помню, какая в этом крылась великая сермяжная правда, но буква Э в именах меня прямо-таки гипнотизировала. Эмилия вскоре превратилась в Верочку, пережила войну, и с неоднократно склеенной головой сгинула в Алма-Ате вместе с ресницами и остальными реликвиями моего детства.

В саду над Московским трактом была трапеция, подвешенная между двух тополей. Подтянуться мы с Анечкой, конечно, не могли. Забирались, упираясь ногами в ствол дерева, потом зацеплялись подколенкой за палку трапеции, и кое-как закарабкивались. У меня это упражнение получалось ловчее, чем у Анечки, хоть и была она старше почти на год. Дело в том, что у меня дома на двери между столовой и спальной висела трапеция — палка поменьше. На ней я упоенно качалась до одури. По ней в одном из кошмаров удирала от медведя. Предполагалось, что мама застрелит его из охотничьего ружья, которое она заряжала салом, извлекаемым из кусков колбасы, лежащих на обеденном столе. Впечатляющий, надо полагать, был сон, если помнится до сих пор.

Некоторое время я составляла Анечке компанию и в занятиях немецким языком с той же Анной Константиновной. Потом я как-то отделилась. Анечку отдали в шестую образцовую школу с немецким уклоном. И я только облизывалась на ее немецкие книжки с восхитительными картинками. Одну из них она мне потом подарила. Эта «Haustochterchen» и посейчас у меня. По ней я пыталась совершенствовать свой немецкий по методу Шлимана.

У Владимира Дмитриевича Кузнецова была приемная дочка Лидочка, года на два младше ме­ня. Его жена, трагически переживавшая свою бездетность, взяла ребенка прямо из роддома, героически взвалив на себя все заботы и тяготы ухода за новорожденной. Девочка росла здоровой и подвижной, отец в ней души не чаял. В детстве, к восторгу отца, Лидочка объявила себя мальчиком, назвалась Петей, одевалась соответственно и говорила о себе «он». Из игрушек признавала только лошадей и машины. Во дворе СФТИ (Кузнецовы жили на втором этаже институтского корпуса) у нее был домик — гараж, где жил педальный автомобиль, невиданная роскошь тех времен. Дома стояли специальные полки, разгороженные на стойла, где размещался ее табун. Была и большая лошадь, на которую можно было садиться верхом.

Не помню, как и почему я попала к ней в гости. Мы играли в детской вдвоем, без присмотра. Лида (тогда уже Лида, а не Петя-Петушок) показывала мне своих лошадей. Я немедленно предложила устроить купанье, ведь лошади так любят мыться! Тут же рассортировала весь табун, разделив на тех, кого купать можно, и кого нельзя. Операцию омовения мы осуществили успешно. Следующее мое предложение было спровоцировано явившейся к нам кошкой. Оказалось, что Лида никогда не угощала кошек валерьянкой и не представляет результирующего эффекта. Валерьянка в доме нашлась, была надлежащим образом разбавлена и предложена киске в кукольном блюдечке. Киска пришла в восторг, а засекшая эту акцию Лидина мама в ужас. По ее мнению кукольное блюдечко, оскверненное кошачьим языком, надлежало прокипятить, протереть спиртом и, кажется, обжечь на огне. От изумления перед требованиями такой суперстерилизации я онемела и стояла, вытаращив глаза. Ну, вымыть горячей водой с мылом, ну, даже прокипятить, но помилуйте, зачем еще спиртом тереть?

Нас накормили и выставили во двор, гулять. Лидин автомобиль особого впечатления на меня не произвел, а домик понравился. Я с ходу предложила какие-то усовершенствования в интерьере. Больше мы не встречались. Вероятно Лидина мама сочла меня неподходящим знакомством.