ДЕЛА СТОЛЕТОВСКИЕ

Земельные наделы предоставили всем организациям, в том числе вузам и научным институтам. Мама и Наталиус договорились крестьянствовать совместно и организовали колхоз имени Столетова. Название обосновывалось двояко. Во-первых, в колхозе было три работника: мама, Наталиус и я, а нам всем вместе было почти сто лет. Во-вторых, мама и Наталиус в некотором смысле продолжали научные работы Столетова.

Первый выезд столетовцев в поле состоялся в мае сорок второго. СФТИ получил земельный надел вдоль старого Басандайского шоссе к югу от кладбища. Столетовская делянка была почти у начала спуска ко второму переезду. Всю институтскую полосу вспахали, но не заборонили. Какая же это была каторга расколачивать лопатами громадные куски вывернутого плугом дерна! Было решено продолжить нашу делянку за полосу деревьев, ограничивающих поле, до следующей полосы деревьев и раскопать кусок целины, где некогда проходил проселок. Мама прокопала граничную канавку, столетовцы встали в шеренгу и вонзили лопаты в неподатливую целину. Сноровистее всех управлялась с работой мама. Я от нее отставала, но не намного. А вот Наталиусу было особенно трудно. Оно конечно с приборами она ладила, велосипед обихаживать научилась, но природная безрукость сказывалась. Впрочем, никто из нас тогда копать целину не умел. Уже потом нас обучили геологи.

Надо вырыть первичную канавку и насыпать над ней валик, а затем срезать землю тонкими слоями, переворачивая ее на валик дерном вниз. Затем шлепать по уложенному пластику плоскостью лопаты. Дерн сам сваливается в канавку и за год перегнивает, не доставляя никаких дополнительных хлопот земледельцу.

В Томск защищать кандидатскую диссертацию приехал Михаил Михайлович Волькенштейн. Мама была у него оппонентом. В ожидании совета Михаил Михайлович предложил свою помощь по посадке картошки на уже обработанном участке. Было решено одновременно вносить удобрение – золу. Я вычитала, что существует способ посадки «под лопату» и предложила его использовать. Просто втыкается в землю лопата, слегка отгибается, в открывшуюся щель бросается горсть золы и кладется картофелина. Лопата выдергивается вертикально вверх. Осыпающаяся земля покрывает картошку. Шаг назад, и процесс повторяется. Я следами размечала дорожку, по которой пойдет рядок. Мама орудовала лопатой, справа и слева от нее ассистентами шли мы с Волькенштейном. Он бросал из ведра золу, а я клала картошку. Разумеется, картошку к посадке готовили по всем правилам. Проращивали под роялем экономно срезанные верхушки.

Оказалось, что выбранный нами метод работы укладывается в четкий почти музыкальный ритм. Шаг назад, мама втыкает лопату – раз! Михал Михалыч бросает золу – два, я картошку – три. Лопата летит вверх, земля с шорохом осыпается вниз – четыре. И снова: раз, два, три, четыре. По мере передвижения темп убыстрялся, мы действовали уже автоматически, полностью увлеченные и завороженные музыкой нашей работы. Опомнились, кончив посадку. До чего же это было здорово, и, увы, неповторимо.

Не знаю, как назывался посаженный нами сорт. У нас выросшая на этом поле картошка называлась «волькенштейн».

Второй, университетский, участок был в районе теперяшней улицы Мокрушина, на полянах по-над загородными владениями Ботсада. Здесь мы раскопали два поля. Первое, главное наше поле, где были грядки с морковью и свеклой, и даже просом, подходило к большим березам. На нем было несколько пней, которые мы с огромным трудом сумели выкорчевать. Большие корни по-просту перерубили. Пришлось пообрубить и корни, протянувшиеся на наш участок от пограничных берез. Время было майское, весеннее. Мы пили березовый сок и надрезая кору, и собирая его из перерубленных корней, из которых текло, как из водопроводной трубы. Соки отличались вкусом. Мне сок из корней не нравился, мама его пила охотно. Наши корчевки назывались извлечением корня энтой степени из березы.

Участок (сотки четыре) слегка понижался к подъездному проселку. Здесь, вдоль края поля, мы сажали помидоры. А по другую сторону проселка осилили еще делянку под капусту. Эти культуры требовали поливки, хотя бы при посадке. За водой приходилось ездить на пруд, находившийся за шоссе у кладбища. Воду (по два ведра) возили на руле велосипедов. Туда можно было ехать, обратно велосипед приходилось осторожненько вести. Я пробовала таскать ведра вручную. Но два ведра сразу было выше моего героизма. Таскать по-одному было накладно, разве что вода была нужна позарез, а велосипед был не на ходу.

На второе лето мы осилили еще один участок на университетском наделе, расположенном на месте теперяшнего радиозавода. Огороды плавно сбегали к долинке, за которой поднимался лес. И такой открывался простор, такие виднелись дальние дали, что там работалось и веселее, и легче.

На главном поле копать целину на участках, не содержащих корневых особенностей, приходилось в основном мне. Я ведь была единственным «освобожденным» работником в колхозе. И мама, и Наталиус были по-уши загружены в университете и институте. Какая же это была для меня занудная каторга. Для психологического самообмана я делила заданную «норму» на отрезки, называемые уроками: истории, алгебры, географии… Когда и руки, и спина просили пощады, я ложилась на живот отдыхать и с увлечением штудировала «Ад» Данте, уделяя комментариям чуть ли не львиную долю внимания. Выполнив «норму», ехала на велосипеде или шла пешком домой. У великов непрестанно спускали камеры, и я частенько предпочитала не рисковать и топать на своих двоих.

Как-то раз меня за время работы слегка спрыснуло веселым весенним дождичком. А когда я дотопала до Кировского бульвара, оказалось, что все деревья дружно развернули махотные листочки, окутав бульвар нежнейшим светло-зеленым флером. Так я впервые почувствовала щемящую душу прелесть природы. Но полностью и окончательно влюбилась осенью на том самом дальнем университетском поле. Стояло ослепительное бабье лето. Лес за долинкой полыхал огнем и золотом. Небо пронзительной голубизны уходило в непостижимую высь. И такая тишина, такой покой обнимал землю. Улететь бы в эту синь, раствориться, сгореть в осеннем пламени.

Дома я заваливалась на кровать и втыкалась в «Анну Каренину». Бог с ней, с Анной. Анна меня не задевала. Левин, вот кто был для меня главным действующим лицом. Читала, упиываясь и покосом, и походом за грибами, и даже сценами охоты.

Каторжным помнится только первое поле. Последующие дались уже «малым потом». Я стала старше, окрепла и поднабралась опыта. На наших неудобренных лесных подзолах хороший урожай давала только картошка. И морковка, и свекла получались мелкими, сколько я ни рыхлила грядки и как ни усердствовала с прополкой. Помидоры тоже не радовали ни количеством, ни качеством. К тому же они бесстыдно не хотели краснеть, хоть я и заворачивала их в бумажки по совету Ногиных. Хорошо получалось только просо, которое мама ввела в обиход на второе лето. Обмолоченное зерно мы пропускали через ручную кофейную меленку, увеличив в ней зазор между «жерновами». Шелуху сдували, просыпая зерно над большим обеденным столом. Остатки отделяли, промывая крупу. Обдирка получалась не на все сто, но каша оказывалась вполне съедобной. Вся экзотика базировалась на участке над Ботсадом. На остальных полях росла только картошка.

Наши соседи Жданов и Водопьянов имели возле участков шалаши для спасения от дождя. У нас такой роскоши не было. Было кострище, где пеклась картошка. Им пользовались только первый год, да иногда во время уборочного аврала. Даже на всестолетовских выездах мы ограничивались взятой из дому снедью. По линии американской помощи в распреде научных работников давали «технический» шоколад – толстый, грубый, не ароматизированный. Но до чего же он был вкусен с черным хлебом военных лет!

Посевную кампанию мы осуществляли собственным технопарком. И лопаты, и грабли, и даже посевная картошка доставлялись на поле велосипедным транспортом. А вот для доставки урожая требовалась помощь свыше. Университет шел навстречу и выделял четвероногое из своих конюшен. Разумеется по принципу самообслуживания.

Вывоз первого урожая с университетского участка столетовцы осуществили в полном составе. Мама получила лошадь с телегой, на которую мы погрузили мешки с картошкой. Затем двинулись к дому. С лошадьми мама дело имела и сохранила некоторые навыки обращения с оными. Однако умная животина сразу усекла свою суперважность и позволяла себе неуместные вольности. Мама вела ее под уздцы, давая принюхиваться к сбереженной от трапезы корочке хлеба. Мы с Наталиусом подталкивали телегу сзади на выбоинах и подъемах. К тому же Наталиус периодически басила: «Но! Но!» Я аккомпанировала на высоких нотах: «Ну, миленькая, ну, хорошая!» Лошадь отфыркивалась, демонстрируя полное пренебрежение как лестью, так и угрозами. Иногда она останавливалась в ленивом раздумье.

С грехом пополам доплелись до первого переезда. Тут нам подфартило – с Ботсада шел обоз, груженый ящиками с зелеными помидорами, которые чрезвычайно заинтересовали нашу лошадь. Она пристроилась в кильватер колонны за последней телегой, сунула морду в открытый ящик и время от времени похрупывала. Мы облегченно вздохнули. На помидорной тяге доехали до Черепичной. Там маме удалось оторвать лошадь от помидор и повернуть направо. Картошка была благополучно доставлена. На пути в конюшню обошлось без осложнений.

Лошади вообще позволяли себе вытворять разные штучки. Дали как-то столетовцам талон на капусту с приложением лошади, запряженной в телегу, для доставки оной капусты с загородного участка Ботсада. Дорога не близкая -- через Томск Первый. Операцию осуществляли мама с Наталиусом. Доехали они благополучно до Киевской, по тогдашнему до конца города. И тут лошадь возьми да распрягись – отделилась оглобля от хомута. Наталиус в лошадиной упряжи полная невежда. Мама стала вспоминать, в какую деталь лошадиного скелета надо упираться ногой, дабы осуществить обратное соединение. Мимо вышагивала колонна солдат. Один из них подбежал к терпящим бедствие столетовцам, уперся куда надо и моментально восстановил нарушеный порядок. А после поинтересовался: «Из какого колхоза, бабоньки?» Столетовцы честно ответили: «Мы из университета, профессора».

Гнусная тварь этим номером не удовлетворилась. Когда капуста была уже получена и погружена на телегу, и лошади предложили двинуться по дороге домой, она проявила инициативу и решила сократить путь, двинувшись по полю напрямик. Телега застряла, лошаль рванула. Многострадальный хомут лопнул. Одолжить хомут в Ботсаду не удалось. Ботсадовцы заявили, что университетские лошади чесоточные, дать хомут – заразить своих. Пришлось маме дозваниваться до ректората. По сигналу «SOS» прибыла спасательная партия в составе кучера, хомута и лошади. Так что в конце концов справедливость торжествовала, а капуста была благополучно доставлена на столетовскую базу.

Самый эффектный лошадиный цирк имел место осенью сорок четвертого. Мама была в командировке в Москве. Дальнее университетское поле выкапывали вдвоем мы с Наталиусом. Доставить урожай в город предстояло на пароконной телеге, выданой Наталиусу на пару с неким Лесиком, мужичком хлипким и малогабаритным. Лесик благополучно доставил упряжку на поле, и мы стали нагружать телегу. По слабосильности команды работали по такой схеме: Лесик, стоя на телеге, тянул мешок за «горло», а мы с Наталиусом вдвоем подпихивали снизу. Так мы сумелм погрузить почти все мешки. Свободным оставался только передок телеги. То ли мешок попался легче стандарта, то ли мы с Наталиусом разошлись-насобачились, но с первого же рывка мешок взлетел на телегу, а Лесик ухнул между лошадьми вниз спиной. Только ноги его остались торчать над телегой вертикально вверх. Картину, и без того комичную, дополняли испуганные «Тпрру!», издаваемые попавшим в «туше» Лесиком. Мы с Наталиусом, вежливо закрыв рты ладошками, держались за животы, давились смехом. Лошади презрительно косили глазом, но даже копытами не переступали, снисходили до переживаний двуногого недотепы. Кое-как незадачливому Геркулесу удалось выбраться на свободу.

За проявленное великодушие лошади решили отыграться дорогой. Как ни перебирал Лесик возжи, как ни старался, а лошадки упорно двигались по синусоиде и прижимали уши, демонстрируя перегруженность влекомой телеги. Не знаю, смогли ли бы мы благополучно выехать на шоссе, не подвернись нам по дороге Ульяна Федоровна Ижикова, лаборантка из маминой лаборатории, уже тогда пожилая, строгая и властная особа.

Посмотрела она, как мы старательно подталкиваем еле ползущую телегу, усмехнулась, отобрала возжи у враз оробевшего Лесика, перебрала в руках, чуть двинула… Лошади навострили уши, изобразили полное служебное рвение и как пушинку выкатили телегу на шоссе. Тут Ульяна Федоровна вручила бразды правления снова Лесику, шепнула лошадкам пару напутственных слов и вернулась на свою делянку. А лошади без дальнейших истерик исправно довезли нашу картошку. А Лесик еще долго старательно создавал Наталиусу имидж Геркулеса в юбке.

Первую зиму мы хранили картошку в коллективном овощехранилище на Советской. Таскать оттуда картошку никому не улыбалось. А условия хранения в подвале восторга не вызывали. Овчинка явно выделки не стоила. Посему в теплых сенях перед дверью на площадку отгородили досками наискось оба угла. Больший, под шитком с электросчетчиками был наш. Картошка в нем хранилась вполне благополучно до самой весны.

Для меня главной нагрузочной тяготой была доставка с поля ранних овощей. Ехать на велике с карзинкой «под хвостом» было неприятно – очень уж юзило заднее колесо. Да еще систематически текли камеры. Иногда приходилось подкачивать шины дважды и даже трижды за дорогу. Насос на велосипеде крепился плохо, в одной из поездок где-то выпал, и мне здорово попало от Наталиуса за ротозейство. Ладно хоть это был обычный велосипедный насос. Мощный мотоциклетный мы берегли как зеницу ока и из дома не выносили.

Может быть именно бесконечная маята с велокамерами вдохновила маму и Наталиуса на эксперименты по созданию «заплат быстрого реагирования». Зачищенные и подготовленные к работе латки промазывались резиновым клеем, слегка подсушивались и покрывались пленкой. В таком виде латка, не теряя липучих свойств, могла сохраняться некоторое отнюдь не бесконечно малое время. Для использования по назначению достаточно было содрать пленку и налепить заплатку на подготовленное поврежденное место камеры. Изобретение, хотя и одобренное военным ведомством, широкого распространения не получило – не было в те времена подходящей консервирующей пленки. Идея была использована при изготовлении современных лейкопластырей.

Кроме проблем с камерами я просто не настолько хорошо ездила, чтобы плевать на погоду. По грязи предпочитала шлепать «по образу пешего хождения» (по определению Наталиуса), хотя таскать на плечах полную корзину было ой как не сладко. На своих двоих приходилось таскать и когда велик оказывался не на ходу, а чинить было некогда или неохота.

Я тогда увлекалась Джеком Лондоном, читала серию «Смок Белью». Мои переноски овощей проецировала на описание перехода через перевал Чиликут. Совсем недавно пошел на слом дом на Учебной, где на высоком крыльце я делала долгий привал. Как же я завидовала счастливым владельцам любых тележек! Вот бы нам такую! А еще лучше, если бы тележку тянул ослик. Например такой симпатичный, как Кадишон, герой «Les memoires d un ane» все той же Mme de Segur. Но, увы, реальным Кадишоном для меня была только длинная доска качелей, на которую я садилась боком. Старая, забытая довоенная радость.

За долгую дорогу от огорода до дома я успешно обустраивала и обширное хозяйство полуострова Счастья, и дворик с садиком поменьше, вроде того, мимо которого я топала по Белинской. Яблони, черемуха, весенняя белая кипень. Домик почти деревенский, на задах явно огород. Не надо переться за морковкой за первый переезд! Наш «задом» тоже приспособили под огородик. Там у столетовцев была грядка с редиской и зеленым луком. На большее не хватало площади.

Последнее расширение столетовских земель произошло уже в сорок четвертом, когда я получила личный надел на студенческом участке по дороге на Зональную, почти у второго переезда. Сердечных заноз этот участок не оставил. Обрабатывал его, кажется, Лева, приехавший в Томск и поступивший в Индустриальный институт.

После окончания войны я взбунтовалась, мама и Наталиус тоже не горели, и наш колхоз мирно прекратил свое существование. Загородки в сенях были ликвидированы. Картошку и прочие овощи мы стали покупать на базаре.

Столетовщина была естественным ненаучным аналитическим продолжением сложившегося еще до войны научного альянса мамы и Наталиуса. Обе они дружно «пахали» на общем физическом поле, образуя вполне слаженый тесный дублет. В тридцать девятом в ТГУ появилась кафедра оптики и спектроскопии, а в СФТИ открылась лаборатория того же названия. Первой заведовала мама, второй – Наталиус. Штаты и имущество разделялись чисто формально, фактически же представляли некое единое целое.

Единым фронтом столетовцы выступали и в околонаучных сферах. Новый сорок третий год они задумали отметить необыкновенным спектаклем, по идее посвященным лауреатству Владимира Дмитриевича Кузнецова. Еще будуми студенткой, Наталиус сотворила математический изврат оперы «Евгений Онегин». В ЛГУ нашлись энтузиасты с голосом и слухом, дружно осуществившие замысел автора. Используя этот студенческий опыт, Наталиус, при активном участии мамы, сочинила потрясающий изврат Пушкинской поэмы, теперь уже с физическим уклоном. За неимением певческих кадров предполагалась драматическая постановка с музыкальным сопровождением под сурдинку. В физическом варианте было два действия – экзамен и лабораторное совещание.

На главную роль предполагалось сосватать Владимира Дмитриевича. Номер не прошел. Кузнецов переполошился, струсил, на сцену выйти не захотел. Онегина блестяще исполнил Евгений Иванович Тимаков. Он выходил на сцену (к доске в первой СФТИ) с огромным журналом под мышкой и карандашем-гулливером. Татьяну играла Вергунас, Ленского – Бюлер, Гремина – доцент с кафедры астрономии, из эвакуированных. Данилова, Шмакова и ряд других оптиков и спектроскопистов были задействованы на мелких ролях. На афише авторами спектакля значились А. С. Пушкин и Н. А. Прилежаева. Мама совмещала обязанности режиссера, постановщика и директора театра. Постановка шла с ненавязчмвым сопровождением музыкальных фрагментов из оперы, исполняемых на рояле Юлей Студенок. С огромным трудом маме удалось собрать артистов и провести одну репетицию. Спектакль шел «на ура» и прошел с исключительным успехом. Кажется, его повторили года чнрез два. На этой постановке я не была, кто в ней участвовал, не знаю.

В сорок восьмом этот шедевр воспроизвели уже силами студентов. Онегина играл Эдик Аринштейн, которому для солидности густо напудрили голову. Татьяной была я. В переделанном варианте «Онегина» воспроизвели еще несколько раз. Последний, кажется, на юбилее факультета, когда Онегиным был сеова Аринштейн, уже не студент, а профессор с натуральной сединой. А Татьяну играла Аллочка Перфильева. Участвовал в спектакле и Вымятнин, правда статистом.

Пятилетие кафедры и лаборатории шумно отмечалось правоверными. Кроме своих присутствовал приехавший в Томск профессор Борис Петрович Токин, бывший ректор ТГУ и добрый знакомый руководящих юбиляров. Молодежь организовала дивертиссмент – места присутствовавших были отмечены листочками со стихами-загадками. Увы, я помню только свою «этикетку»: «Что же касается этой дамы, она дочь замечательной мамы». Надо полагать, остальные были намного интереснее. Разыгрывались шарады, некоторые с оптическим уклоном. Помню только подвергнутого спектральному разложению Навуходоноссора (на, в ухо, донос, сор). Сор выметала, кажется, Вергунас. Действующих лиц остальных компонент не помню. Как сотрудники ухитрились изобразить целое – забыла начисто. Вроде представлялось какое-то низкопоклонство и стуканье лбов об пол. Было вполне приличное угощение, самодельное пойло, сотворенное из лабораторного спирта, много смеха и добрых пожеланий.

Токин сказал шутливо-пышную поздравительную речь, в которой сравнил содружество мамы и Наталиуса с альянсом супругов Кюри. И кто бы мог подумать, что такому плодотворному союзу осталось быть меньше пяти лет! Накаркал Токин своим сравнением с супругами Кюри! Как и Пьер Кюри мама ушла из жизни в самом творческом расцвете, оставив Наталиуса соло воздвигать цитадель Сибирской школы оптики и спектроскопии.

Был Токин и у нас в гостях. Я как раз пыхтела над оформлением новогодней газеты. Из озорства разукрасила ее переплетением осенних листьев. Токин заметил, что для газеты мои листочки слишком акварельны. Взял ручку и пером, химическими чернилами, обвел контуры прерывистой линией. Действительно, рисунок стал куда как более броским. Я этим приемом впоследствии пользовалась неоднократно.

Как отметило университетское и институтское начальство знаменательную дату, поздравляло ли и как самих юбиляров, я не знаю.