ДОМАШНИЕ ХЛОПОТЫ

Помимо школьных впечатлений хватало и домашних. Осенью мы снова ездили в бор за грибами. Почему-то я помню только поездки с Наталиусом за грибами для засолки. Эти грибы, известные Наталиусу по Ленинграду, наши сибирские аборигены не собирали, законно предпочитая им грузди, бычки и прочие из благородных. Зато плебеи грибного племени, именуемые Наталиусом соленоидами, росли массами и повсеместно. Затраты времени на сборы сводились к минимуму. Сейчас этих соленоидов в бору нет, погибли после какого-то суперзасушливого лета.

В силу необходимости я насобачилась переключать счетчики с фазы на фазу. В квартире был ввод ото всех трех фаз. Электричество, как правило, хоть на одной наличествовало. Почему бывали отключения на отдельных фазах, не знаю. Но так случалось часто. Тогда я лезла к щитку и пересоединяла провода. Мне же приходилось «чинить» пробки – ставить очередного «жучка» вместо сгоревшего. Что случилось: полетела пробка или отключена фаза, определялось отверткой с деревянной ручкой. Если пошуруешь в гнезде и искрит, значит пробка. Темно – фаза. Первоначально волнующая операция быстро превратилась в нудную возню «по вызову».

В октябре мне исполнилось шестнадцать лет. Встал вопрос о паспорте и о давно запланированной перемене фамилии. Мама пыталась переписать меня на свою фамилию с самого начала моей учебы в восьмой школе. Ей объяснили, что замена метрики – дело сложное и хлопотное, а заменить фамилию по получении паспорта – раз плюнуть. У меня тогда еще не выветрился модельный экстаз, и я написала (на этот раз по-русски) длинное письмо отцу. Жаловалась на непонимание со стороны мамы и объявляла о желании именоваться Камиллой Флервиль. Отец коротко ответил, просил подождать с экспериментами, он де напишет позже подробно. Не знаю, писал ли он что-либо маме о моем бзике. Время шло. Наступил сорок третий, от отца ни строчки. В феврале пришла телеграмма от тети Нины с извещением о его смерти. Мама пришла ко мне и просто сказала: «Ниночка, у нас горе – умер папа Лесь». Я отвернулась, промолчала. Вечером показала первые свои стихи, наивные, кое-где неуклюжие. От них я, пожалуй, не открещиваюсь и сейчас.

Много лет спустя мне, уже взрослой, довелось узнать от двоюродного брата Левы Зельманова обстоятельства смерти отца. В феврале сорок третьего в Уфе стояли жуткие морозы. А из Москвы летом сорок первого они уехали налегке, воображая вернуться с победой через пару месяцев. На завод поступил срочный заказ на ремонт торпедных катеров. Крытого эллинга на заводе не было. Клепать на улице на морозе рабочие наотрез отказались. Вызвались четыре инженера-партийца и отец, беспартийный, пятый. Вся его одежонка – списаный армейский ватник. Истощение организма – максимальное. Все заводские сверхдобавки он отдавал детям: дочке и племянникам. На клепке отец простудился, работу не бросил, по завершении свалился с тяжелейшим воспаленьем легких. Процесс перешел в скоротечную чахотку. Замерив количество отхаркиваемой ткани, отец вычислил время, потребное на полное разрушение легких. На работе всполошились – шоколад, масло. Он от всего отказался, отправил детям и умер согласно своему прогнозу. Его коллеги по клепке за эту работу получили ордена.

Наше общее траурное настроение помешало будировать фамильный вопрос. А когда уже безо всякого модельного увлечения я всерьез заговорила о наследовании маминой фамилии, вышел правительственный указ, запрещающий смену фамилии, кроме как по решению-разрешению Верховного Совета. Школьный аттестат выдали Нине Кудрявцевой, в университет на физмат приняли и студбилет выдали тоже Нине Кудрявцевой. А паспорт, как был выдан Рахманине Медведевой, так и остался. Уже после смерти мамы была еще одна попытка изменить фамилию. Кудрявцевой она меня не сделала, зато спрвоцировала знакомство с моим мужем. О люди, о судьбы!

 Появилась новая нагрузочная, хоть и приятная морока. Маме дали литерный паек (так называемый литер А), который отоваривался раз в месяц в помещении теперешнего «верхнего» гастронома. Великое стояние длилось несколько часов. Впрочем, в очереди терпеливо стояли санки и сумки, а их хозяева разбредались по магазину и его окрестностям.

Одна из кассирш магазина поражала идеального совершенства чертами лица. Мама сравнивала ее с богиней Церерой. Не знаю, как вела себя богиня, а кассирша сидела мраморным изваянием. На ее примере мама внушала мне, что прелесть личности не в совершенстве черт, а в живой их игре.

Кроме литера А существовал литер Б, так что литерщики делились на литерАторов и литерБетеров. Чем они различались, понятия не имею. Все мои знакомые по литерным кущам были литерАторами.

Введение литерных пайков подстегнуло ученую братию, рванувшую остепеняться – пропуском в литерный рай служила ученая степень. Все, кому раньше было некогда, да недосуг оформить сделанные работы, кряхтя и чертыхаясь, засели строчить диссертации. Стремление окандидатиться администрация университета всячески поощряла. Случалось, что руководитель, а то и коллеги постарше совместно доводили до кондиции еще сырую работу. Может с тех пор и пошла поговорка, что кандидатскую сделать легко, ибо ее делает доктор, а докторскую куда труднее – ее делает кандидат.

Неясно было только, как приобщить к литерным кущам сотрудников библиотеки, кафедры иностранных языков или физвоспитания, куда ученые степени были не вхожи. Наряду с несправедливо обойденными встречались и ловчилы, норовившие урвать кандидатскую задарма.

Отзыв на работу одного такого приезжего соискателя довелось писать маме. Не найдя в ней ни взгляда, ни нечта, мама завернула ее автору на доработку. Кандидат в кандидаты оказался настырным и состоятельным. Ничтоже сумняшись, он предложил Владимиру Дмитриевичу Кузнецову несколько кило сливочного масла и меда за доведение работы «до уровня». Кузнецов не сразу уразумел, чего добивается визитер, а уразумев, взорвался и выгнал нахала. Успев до уразумения полистать работу, Владимир Дмитриевич был ошеломлен ее вопиющей безграмотностью, как стилистической, так и орфографической. Что и не преминул выложить автору.

Соискатель не растерялся и обратился к старому корректору Томской типографии. Тот за обещанную плату натурой отредактировал представленное сырье, придав ему некое наукоподобие. Каким-то образом работа дошла до Ученого Совета и чуть было не прошмыгнула на финишную прямую. Однако, соискатель не смог или не захотел расплатиться со своим редактором согласно договоренности. Тот обиделся, пришел с жалобой к Кузнецову. Был большой скандал, незадачливый соискатель костерил всех и вся оптом и в розницу, особенно подчеркивая вредность Кудрявцевой, не иначе как озверевшей старой девы. Ученая элита дружно ржала и подначивала Кузнецова, оказавшегося вдвойне в накладе: и от маслица отмахнулся, и липу чуть было не проворонил.

Ума не приложу, как на студенческой вечорке, посвященной Первомаю, я оказалась с Наташей Аверичевой. Взяла нас с собой мама, тогда декан. По ходу дела объяснила мне, что студенты целую недалю экономили свои мясные талоны, чтобы на праздничном столе фигурировали сосиски. Вечеринка происходила в столовой на Герцена. К залу примыкала эркерная ниша, где мы с Наташей пытались танцевать, а я импровизировала под любую музыку. Вероятно не совсем бездарно, ибо Наташа позавидовала: «Я тоже так хочу». И в то же время мне помнится, что на один танец нас пригласили Лева Васильев и Яша Шварцман, тогда студенты. Как-то танец со студентами и приличная жратва мало согласуются с сорок вторым. В девятом мы еще не учились танцевать, да и время было чуть ли не самое голодное, угощению не соответствующее. Напрашивается сорок третий. Но в десятом классе Наташа училась в Кемерово. Возможно она приехала в Томск, чтобы через экстернат (учебный комбинат) и возвращавшийся в Москву Транспортный институт, который усиленно вербовал студентов, прорваться в столицу. Уехать в Москву в военные годы можно было только по пропуску, который выдавался по обоснованному вызову или для ради деловой командировки. И экстернатом, и приемной кампанией московского вуза воспользовались тогда многие томские юнцы и юницы. Тем паче, что в экстернате экзамены принимали без удостоверения личности. Можно было договориться со знающим заместителем. Наш Коленька Яблоков сдавал немецкий язык за двух или трех своих дружков.

Наступило лето, и с ним огородная пахота, от которой не избавляли никакие литеры. Появилось и приятное заделье – я соорудила себе новое платье из «шелканета». Так называлась ткань военного лихолетья, напоминавшая плотную марлю. Шелка в ней, конечно, не было. Мое платье было темно-красным, без рукавов, с отрезной клешеной полусолнцем юбкой. Плечи спереди закрывали короткие «ушки», ворот был вырезан треугольным отворотом. Ах, как оно смотрелось, пока я еще не подрезала юбку в соответствии с модой, и она доходила до середины икр! Второе шелканетовое платье было зеленым и сшито по хитрому фасону с баской и вставным клином спереди. Фасон был явно не по шелканету, и платье смотрелось хуже, чем простенькое красное. Носилось тем не менее с полным удовольствием.

А вообще-то мои туалеты десятого класса комплектовались из юбочек типа селедка, которые мама перешивала мне из всякого старья, и блузок самой простецкой конструкции. Для услаждения души спереди брошкой прикалывался бантиком квадратный шелковый платочек, вышитый кружочками, заимствованный из маминой коллекции. Мастерился и какой-нибудь поясок с самодельной пряжкой. Теплые упаковки я совершенно не помню, кажется была дырчатая кофточка козьего пуха, привезенная мамой еще с Казбека, и перекрашеная в красный цвет.

Летом сорок третьего мама уехала в Таштагол на рудники налаживать оптические экспресс-методы анализа геологических проб. С ней поехала ее аспирантка Катя Шмакова. Из Таштагола мама писала длинные письма. По поведению утреннего тумана – вверх поднимается или вниз опускается – они с Катей научились предсказывать погоду. В свободное время они бродили по окрестностям, а мама для восстановления немецкого читала роман Шпильгагена. Содержание этого романа она потом мне пересказывала по дороге на и с огорода. Я тоже что-то ей рассказывала, и мама вдруг обнаружила, что с дочкой можно интересно беседовать.

Углядев в дочке способность шевелить извилинами, мама стала давать мне дипкурьерские поручения – сходить, получить, передать, согласовать… В поручении формулировались только основные вехи, обстоятельства образа действия предлагалось определять самостоятельно. И если я не проявляла необходимой инициативы, тупо ограничиваясь заданной программой, мама сердито выговаривала мне за рабскую психологию. Ограниченное рабское повиновение она презирала истово.

Откопав все в том же неистощимом ларе мамины книги по физкультуре, я ввела в обиход гимнастику по системе Мюллера и училась ходить «пригибкой» – волчьим диким шагом, позволявшим развивать высокую скорость без существенной усталости. Суть в том, что ноги как-бы перемещаются под центром тяжести туловища без вертикальных его смещений. Трудзатраты при таком шаге, согласно законам физики, намного меньше. Что и обосновывает технику с научной точки зрения. Походка, конечно, изяществом не блещет. Но ведь не для театра, не для бального зала, для утомительно долгой дороги.

За гимнастикой следовал душ, точнее быстрый рывок под «брандспойт» – струю холодной воды, пускаемую из бака-накопителя. Эта роскошь появилась в доме, когда жившая в ванной комнате медсестра получила нормальное жилье. На освободившуюся территорию вернулась законная ванна. Колонку в госпитале где-то «потеряли», но университетские умельцы соорудили печку со змеевиком. Через змеевик циркулировала вода, напущенная из водопровода в большой бак, громоздившийся почти под потолком у окона. Проходя через змеевик, вода нагревалась. Постепенно становилась горячей и вся вода в баке. Из бака шла труба на смеситель. Недостатком системы было отсутствие контроля за уровнем воды в баке при его наполнении. Ротозейство приводило к переполнению емкости. Вода потоком изливалась через край. Добро бы только в ванну! По стенке струйки воды сбегали на пол и проливались дождем на первом этаже, где ванную комнату все еще занимала жиличка. Несчастную женщину несколько раз затопляло. А однажды вода текла даже по наружной стенке дома, добро хоть летом!

Кроме стихов, которые, раз пробившись, продолжали приходить, в это лето я разрешилась мифосказочкой «Месть нереиды Фетиды», где окончательно утвердила свою нерелигиозность.

Мама приехала не одна. С ней была Мариам Николаевна Грановская. Томский театр в самом начале войны был переброшен в Кемерово. Мужа Мариам Николаевны опреировали по поводу перитонита, что-то недочистили… Без антибиотиков никак не удавалось ликвидировать воспалительный процесс. Из Кемерово его направили к томским светилам. Устроив мужа в клинику, Мариам Николаевна уехала, но весь год приезжала неоднократно, подолгу жила у нас, всячески стараясь оправдать свое пребывание. Она помогала бабушке, мыла пол в квартире… Научила меня выпекать из крахмала чудесное печенье, легкое и рассыпчатое. К сожалению, запомнив технологию, я начисто забыла пропорции компонент. Экспериментировать не пыталась.

Единственный сын Мариам Николаевны пропал без вести в первый же год войны. За жизнь мужа она боролась отчаянно. Несмотря на все усилия врачей, полного исцеления добиться не удалось. Мужа она увезла в Кемерово практически инвалидом. Вскоре он умер. В жизни Мариам Николаевны остался один театр.

Не могу вспомнить когда именно в сорок третьем к Добронравовым приехала мать Нины Ивановны. Она сразу энергично взялась за дело продовольственного обеспечения семьи. В «задомном» сарайчике появилась минисвиноферма. Варить для свиней на общей кухне было неудобно, и вообще хотелось быть поближе к хрюкающим питомцам. Возникла идея поменяться жильем с Прилежаевыми, которых переезд на второй этаж, даже с потерей площади, соблазнял по нескольким причинам. Во-первых, квартира первого этажа была холодная, Марианна Сергеевна все время мерзла. Во-вторых, ей было трудно и накладно ежедневно топить плиту. Таганок из-за отсутствия русской печки в южных квартирах ставить было некуда. Кроме того Наталиусу стало неуютно оставлять стареющую мать одну одинешеньку на весь день. Да и самой хотелось поближе к Ляле. С обоюдного согласия произошло переселение, и вскоре Марианна Сергеевна уже шумно реагировала на будничные затруднения кухонного бытия, выбегая в коридор с воздетыми горе руками.

Проживавший у них тогда кот Икс Второй считал своим долгом метить оставленные у дверей калоши. Во избежание приходилось переворачивать их «вверх ногами». Он же, не сумев вскрыть нижнюю форточку в ванной (между рамами был эрзац-холодильник) и добраться до мяса, пометил знаками внимания и окошко.

У Прилежаевых был большой котел с круглым дном, используемый для угля при топке печей. В нерабочее время он стоял в коридоре под вешалкой у нашей двери. Как-то, сидя столетовской компанией у нас в столовой, мы услышали непонятное мерное постукивание в коридоре. Я выглянула за дверь. Стучал покачивающийся котел. Рядом сидел внимательно наблюдавший Икс. Котел покачался-покачался и остановился. Тишина. Потом снова мерное постукивание. Что за чертовщина? После нескольких попыток удалось засечь Икса, который, прыгая в котел, выводил его из положения равновесия, а затем с интересом изучал процесс затухания колебаний, сидя рядом с котлом. История почти фантастическая, но абсолютно достоверная. Этот эпизод я обыграла в шутливом сонете, посвященном любознательному коту.