ТОМСК

Перед мировой войной начальника пароходства перевели в Томск. По его соблазняющему приглашению: оклады выше, жизнь дешевле в 1913 году в Томск переехали и Кудрявцевы. Вместе с ними, тоже по приглашению, перебрались в Сибирь еще трое сослуживцев. Все четыре семьи были хорошо знакомы, в Томске крепко сдружились. Старшим по возрасту был бухгалтер Орлов Григорий Терентьевич. Его жена Степанида Андреевна хорошо шила. Леонард Георгиевич Гастинг, инженер с претензией на аристократическое происхождение, держался дома вельможным барином. Его жена, Мария Лукинична, была самая молоденькая из дамского карэ. До замужества она была учительницей. В Томск Гастинги привезли троих детей: пяти, трех и двух лет. Кем был Федор Семенович Силин, муж Веры Ивановны — отменной кулинарки — я не знаю. Младшей из Кудрявцевых, Ляле, осенью 1913 года исполнилось четырнадцать лет.

Томск встретил новоявленных сибиряков крепким морозом. На базаре поленницей громоздились замороженные осетры. На телегах в мешках молоко, замороженное кружочками. В новинку для волжан и кедровые орехи. Фруктов, конечно, поменьше, зато ягоды изобилие: клюква замороженная, брусника моченая. И все дешево. А морозы — что? Терпеть можно, особенно, если печи хорошо протапливаются и держат тепло два, а то и три дня. Поначалу, правда, ахали, глядя как к офицерскому собранию подкатывают открытые санки, извозчик отстегивает полость, закрывающую ноги, и на крыльцо выпархивают дамочки в шубках с модным шалевым воротником, едва-едва прикрывающим низкое декольте. Потом привыкли.

То, что транссибирская магистраль прошла не через Томск, радикально изменило «профориентацию» города. Раньше самым устойчиво доходным промыслом был извоз — шли обозы из Москвы через Томск на Иркутск и дальше в Китай. Московский тракт, Иркутский тракт — сохранившиеся с тех времен топонимы. И расти бы Томску, как торгово-купеческому перевалочному центру, если бы, да не кабы…

Но открытые на волне процветания Университет и Технологический (позже Индустриальный, ныне Политехнический) институт в Томске остались. Что и придавало городу специфический научно-образовательный окрас. Были и гимназии. В Мариинскую гимназию стала ходить Ляля, Виктор, окончив реальное училище, стал студентом Технологического.

Русло Томи поддерживалось тогда судоходным до самого Кемерово во многом стараниями Михаила Ивановича. «Тьма была над бездной и дух божий носился над водами» — утверждает библия. Переехавшая к Кудрявцевым овдовевшая Татьяна Ивановна при всей своей религиозности подшучивала, что теперь не дух божий носится над водами, а Мишка на своей брандвахте. На брандвахте и лето проводили всем семейством то на Черемошниках, то в Самуськах. Потом по примеру сослуживцев-томичей стали снимать на лето дачу в одной из деревень вдоль железной дороги.

И рельеф местности, и растительность — леса, поляны, во многом схожие с ознобишенскими, радовали сердце. Только дубов нет. Вместо них царственные великаны кедры. Александру Ивановну больше огорчало, что нет ландышей. Зато ромашки, ирисы, кукушкины сапожки, марьины коренья (дикие пионы) — в изобилии. Любила она и простенькие цветы-зонтики, придающие такой милый чисто летний аромат травостою. Грибов же, ягоды лесной — раздолье. О переезде не сожалели.

И Томь понравилась. Конечно с Волгой не сравнить, но чистая, вода прозрачная, голубая. Берега красивые — залюбуешься. Прелестны и маленькие речушки, ее притоки: Ушайка, Басандайка, Киргизка — быстринки, тихие заводи с кувшинками, заросли ивняка…

Привыкли и к городу. Первоначально снимали квартиру на Воскресенской горе на Большой и Малой Кирпичной. Потом перебрались южнее, на Затеевский.

Томск начала века — город небольшой. Дома в основном деревянные, иногда на каменном фундаменте. При доме двор с надворными строениями, погребами, сараями. Ворота с засовами, калитки со щеколдами. У многих тут же огороды, или хотя бы огородики, палисадники. На улице у домов скамеечки — посидеть вечерком, посудачить с соседями под кустами черемухи.

В новой части города, на Елани, к югу от Ушайки, деревянные особняки — залюбуешься! Наличники, карнизы, оконницы — сплошное деревянное кружево. Башенки, эркеры, шпили… Проживает там состоятельная публика: купцы, крупные чиновники, врачи, адвокаты. Каменные купеческие хоромы в основном в старом городе: на Воскресенской горе и под ней на Миллионной, у базарной площади.

Вдоль улиц деревянные тротуары в три-четыре доски, положенные на бруски-опоры, чтобы в дождь не заливало. Ох и здорово прыгать на какой-нибудь гибкой тротуарине! Есть и каменные тротуары из квадратных плит песчаника. Из него же ступени лестниц на подъеме к почте, к Технологическому.

Проезжая часть иногда присыпана песком, шлаком или гравием, а то и просто накатана телегами. Главные улицы: Почтамская, Милионная, Бульварная, Нечаевская вымощены круглым булыжником, на велосипеде ехать — сущее мученье. Да и на телеге зубы дробь выбивают. Вот если коляска с рессорами, тогда нормально.

Возле главных магазинов столбики из песчаника с железными кольцами наверху — коновязь. Транспорт-то одни лошади: извозчики, собственные выезды. Есть и «служебные». Так ректору университета по должности положена одноконная коляска и персональный кучер. Есть в университете и рабочие лошади.

Зимой с колес переходили на полозья. Санные коляски извозчиков были с «полостью»: колени седоков закрывались чем-то вроде одеяла или коврика из толстого сукна иногда с меховой опушкой. По обе стороны сиденья — зацепы, на них накидывались петли, пришитые к углам полости. А закрытых карет у извозчиков не было. Разве что иногда над коляской имелся откидной брезентовый «верх» от дождя.

Основным же способом передвижения даже у сравнительно обеспеченного люда были собственные ноги. Вот бы посмеялись наши предки, глядючи как студенты толпой штурмуют подошедший троллейбус, чтобы проехать одну-две остановки. Баили, что еще в начале века пытались предприимчивые люди пустить по городу омнибус, да ничего не вышло из этой затеи по причине крутых-прекрутых томских горок. В гору-то сивки-бурки тяжелую колымагу кое-как вытягивали, а вот под гору удержать не сдюживали. А вразнос лететь — не нашлось отчаянных охотников! Так и заглохло дело.

В городе много зелени — не только садики и палисадники при домах, но и большие массивы: Городской сад, Михайловский, Университетская роща, Лагерный, где летом ставятся палатки томского гарнизона. На Бульварной — аллея: елочки, тополя. Вокруг соборной площади зеленая изгородь — акации, боярышник.

Зимними вечерами в городе темно. В домах свечи, керосиновые лампы со стеклом — высокой трубкой с шарообразным вздутием внизу. Фитили в лампе плоские, один, два, редко три. Так лампы и называются: одно-, двух- или трех-линейные. Фитили можно поднимать, тогда лампа горит ярче, и опускать, уменьшая огонь и копоть. Для этого сбоку есть стержень с диском на конце, чтобы удобнее крутить. Внизу лампы резервуар, куда наливается керосин. Электрическое освещение пока только на центральных улицах и в богатых домах. Томская электростанция, первая в Сибири, еще с 1895 года — слабенькая, маломощная.

Отопление — печи-голландки, круглые и прямоугольные. Топили дровами, понемногу переходили на каменный уголь, благо Кузбасс рядом. Во всех дворах поленницы, сараи-дровяники, кучи золы. На кухнях есть и русские печи, и плиты с котлами для горячей воды и духовками. Варили еду и в голландках. В протопленную печь ставили на ночь кашу или жаркое, утром вынимали готовое. Ухитрялись даже пироги печь.

Освоили и полюбили волжане и сибирские пельмени. Лепили всей семьей, замораживали в холодных сенях, благо мяса на базаре любого в изобилии. Молочные продукты — сметану, творог, молоко приносила на дом постоянная молочница. Коров держали в основном жители Заисточья, преимущественно татары. По утрам коровье стадо под предводительством конного пастуха шествовало по теперяшней улице Усова к Степановке на выпасы. Сенокосы были на заливных лугах Левобережья.

Молоко молочницы разносили в трехлитровых стеклянных бутылях-четвертях. Для удобства транспортировки шилась из холста или другой плотной материи особая сумка. Она состояла из двух мешков, разделенных прострочкой на две половины каждый и соединенных лямками. Лямки перекидывались через плечи, так что на груди и на спине получалось по два «кармана», в которые плотно вставлялись четыре четверти. Руки оставались свободными, и молочница, нагруженная ведром молока, могла еще прихватить и сумку с творогом и сметаной, и ведерко для «помоев» — пищевых отходов для коровы, которыми ее снабжали клиенты. Томское коровье стадо, хотя и сильно поредевшее, просуществовало до хрущевских антискотских декретов.

Мясо, масло, рыба, овощи или привозились на дом знакомыми из деревни, или покупались на Большом базаре. Базарная площадь занимала территорию вдоль берега Томи, где сейчас громоздятся Томский Белый Дом и элеватор Облдрамтеатра. В ту пору был базар богат и изобилен. «Театральный» угол занимали двухэтажные каменные ряды, где располагались солидные купеческие лавки. Вдоль рядов тянулась крытая двухярусная деревянная галерея, огороженная периллами. На верхний ярус вели лестницы, позволявшие подниматься к лавкам второго этажа. Со стороны реки каменные ряды примыкали к воротам, через которые заезжали возы и повозки. За въездной дорогой располагалась биржа (ныне библиотека им. Пушкина). Две другие стороны четырехугольника перекрывали деревянные ряды, в которых торговали мясом, птицей, маслом и медом. Внутри четырехугольника рядов, куда от базарной площади вели широкие ворота, располагались гостиница для приезжих, конюшни, кухни и прочая обслуга.

Базарную площадь, расположенную южнее рядов, от реки отгораживала цепочка маленьких лавочек и лавченок, торговавших в частности скобяными и прочими хозяйственными товарами. С юга базарная площадь выходила к цирку. Молочные продукты, яйца, овощи продавали с прилавков под навесами, протянувшимися вдоль торговой площади, а то и прямо с возов, которые располагались по всему свободному пространству. Там же продавали свои изделия ремесленники: стеклодувы, гончары, бочары и плотники, предлагавшие любые поделки из дерева от кадушек и берестяных туесков до хомутов, оглобель, детских санок и лопат для отгребания снега.

И чего только не было для детей: миниатюрные копии взрослых товаров — кринок, горшков, мисок, разнообразные игрушки, в основном деревянные — матрешки, лошадки, тележки, зайцы на эксцентричных колесах, везешь такого зайца на веревочке, а он как бы прыгает, чудо! Продавали свои простенькие поделки и китайцы: бумажные круглые «музыкальные» коробочки, крутишь ручку из спички, внутри что-то тренькает, открытки с мордочками котят — нажмешь пальцами картинку, котенок мяукает. Китайцами же были почти все сапожники. Сапожник-китаец почему-то назывался «ходя». Развалюшка такого «ходи» на углу теперяшних Герцена и Кузнецова просуществовала почти до сороковых.

Кроме главного (Большого) базара были базары поменьше — на Солдатской (на пересечении теперяшних Красноармейской и Фрунзе), на Московском тракте, на выезде. Маленькие базарчики — «уголки» были рассыпаны по всему городу. На них продавалась всякая мелочь — орехи, семечки, зелень, овощи и молочные продукты. Места торговли весенними цветами и «серкой» определялись столь же стихийно, как и расположение «ящиков» мальчишек-чистильщиков сапог. Так что следуя по городу практически по любому маршруту, можно было купить букетик цветов, почистить ботинки, наполнить карманы орехами или пожевать «серку». Садовыми цветами торговали либо по усадьбам садоводов, либо на Большом базаре.

Промтовары продавались не только в лавках каменного ряда. Их можно было приобрести в больших магазинах, расположенных вдоль Почтамской, Миллионной, Нечаевской. В этих магазинах и выбор товаров был богат, и обслуживание на высшем уровне. Расторопные приказчики не потпирали меланхолично витрины подобно современным торговым кариатидам, но зорко углядывали и стимулировали любую заинтересованность покупателя. А сверх обязательной вежливости проявляли неназойливое доброжелательное внимание. Случилась как-то с Александрой Ивановной в одном из магазинов неприятная оказия: в глазах темно, сердце бухает, ноги подкашиваются. Заметил приказчик, что даме плохо, выскочил из-за прилавка, под локоток подхватил, в служебное помещение провел, девушку вызвал. Не во всяком современном медицинском учереждении можно рассчитывать на подобное своевременное участие! Вроде к торговле без касательства, но славу добрую магазину, рекламу ему создает. Ведь людям важно не только ЧТО они покупают, но и КАК.

По улицам с ручным станочком на плече бродили точильщики, время от времени возглашавшие: «Точить ножи-ножницы!» Будучи приглашен в какой-нибудь двор, а то и прямо на улице, мастер сгружал свой станок на землю и принимался за работу, обычно в окружении восхищенно взирающей детворы. Ездили на полводах угольщики, продававшие древесный уголь для самоваров и «паровых» утюгов, таинственно завывавшие: «Хоть углей, углей!… » Ездили и водовозы со своими бочками, развозили воду по конкретным адресам — водопровод в ту пору был далеко на во всех домах. Из кирпичных башен-«водокачек», где воду наливали в ведра по специальным талонам-«маркам», сохранилась вроде бы одна — на Ленина, близ нового Большого базара. Ходили по дворам и умельцы — паяли кастрюли, чайники. Заходили тряпичники, у которых можно было выменять на старое тряпье карамельки, свистульки, трещетки, открытки и прочие детские радости.

Летом в городском саду крутились карусели, устанавливались гигантские шаги. На Семейкин остров или на Курью выезжали на лодках с самоварами и всякой закусью. У каждой семьи или группы семей были свои излюбленные места выезда. Лодочный перевоз был чуть выше устья Ушайки. На левобережье переправлялись и на пароме, курсировавшем в районе теперешнего моста.

Зимой функционировал каток. При раздевалке имелся буфет и прокатный пункт. Были и разнообразные шоу: цирк, театр, опера и даже ипподром, где летом по воскресеньям проводились бега и, надо полагать, работал тотализатор. Сейчас на месте ипподрома спорткомплекс «Томь», Дворец Спорта, магазин «Томские товары» и кардиоцентр. Драматический театр располагался там, где он был до переезда в «элеватор» — на месте ТЮЗа. А оперный после радикальной переделки превратился в сегодняшнее кино «Максима Горького». Томская опера, чудом собравшая приличную труппу, дотянула где-то до конца двадцатых годов и закрылась по той же причине, по какой находятся на «последнем издыхании» и современные нам очаги культуры. Согласно семейному преданию в оперу «проходили шубу» — на билеты, довольно дорогие, пошли деньги, отложенные на новую шубу. Кого именно обезшубила оперомания, предание не разъясняет.

Шубу хоть «проходили», но все-таки не «за зря». А вот пуговицы с парадного жилета Михаила Ивановича, старательно отпоротые и припрятанные перед стиркой, исчезли «за так» неведомо куда. Александра Ивановна перерыла все свои захоронки – как корова языком слизала. Даже при очередном переезде на другую квартиру не обнаружились. Пропали без вести да и только.

Приезжал в Томск, скорее всего летом четырнадцатого года, некий лихой авиатор, демонстрировал полеты на аэроплане. Восхищенные зрители ахали, хлопали, дамы взвизгивали, старушки осеняли себя крестным знаменьем.

Планировался трамвай, замахивались на тотальную электрификацию. Тихий и благодатный Томск старался идти в ногу с веком.

Но тут надо всей его тишью, гладью да божьей благодатью грянула первая мировая…