БЕДЫ И НАПАСТИ

Бабушка рассказывала, что со слезами провожая мужа на очередную войну, горько сетовала на несправедливость — начальника, тридцатилетнего, не призвали, а деда, хоть было ему до возрастной грани каких-то два месяца, мобилизовали. И что же? Дед вернулся живым и здоровым, а начальник через год заболел и умер, кажется от туберкулеза.

Вообще-то военная фортуна Михаила Ивановича миловала. Довелось ему побывать в общей сложности на четырех войнах. В том числе на японской в Манчжурии. Был он в чине прапорщика, так что подходил под тогдашнюю приговорку: «курица не птица, прапорщик не офицер». Тем не менее каждый раз возвращался к жене и детям целым и невредимым. Возможно по своей профессии топографа-геодезиста, он попадал в инженерные войска, где при отсутствии авиации было относительно безопасно.

Не помню упоминаний о каких-либо военных наградах деда. Сохранились привезенные из Манчжурии японский (китайский?) фотоальбом с рисунками по шелку и лаковая шкатулка, инкрустированная медью. Да единственная военная песенка, которую я слышала от бабушки.

Вот прапорщик юный со взводом пехоты
Старается знамя полка отстоять.
Один он остался от всей полуроты…
Но нет он не будет назад отступать!

Еще она любила цитировать послание с фронта военных действий, якобы адресованное королем прусским Фридрихом его жене:

Милая Августа,
Кругом меня все пусто.
Благодаренье богу
Убитых очень много.
Еще одна победа,
И я один домой приеду.

Была у нее в ходу и приговорка: «Ну и ну! Утиши бог войну, побей бог солдат». В общем же и целом ее отношение к любым войнам, справедливым или несправедливым без разницы, было крайне отрицательным. Конечно она признавала и одобряла горькую необходимость защиты отечества, уважала военное подвижничество и крайне хладнокровно воспринимала всякое славословие военных подвигов, в понимании военной правды далеко опережая своих современников.

В ее «военном репертуаре» было и:

»Куда ты завел нас, не видно ни зги!» —
Сусанину грозно вскричали враги… .
»Но знайте, убийцы, я спас Михаила!»,

и Лермонтовское «Бородино», и его-же «Наедине с тобою, брат. . » А уж как она издевалась над «подвигами» Гаральда, в разор разорившего Мессину…

Из реалий дедовых военных компаний бабушка сочла нужным поведать только одну юмореску. Довелось ей навестить деда в Польше, где его часть стояла гарнизоном. Приехала она уже поздно вечером, была восторженно встречена молодым тогда дедом, который торжественно повез ее к себе на квартиру. Входят: комната, люди, дед раскланивается, представляет жену, проходит в следующую комнату, там такая же церемония. И в самом конце анфилады из четырех или пяти комнат — его резиденция. Комната крохотная, кровать, столик, цветы, конфеты, еда — все приготовлено. «А сейчас попросим самоварчик!» Но тут практичная жена перебивает воспарившего в эмпиреи мужа: «А по нужде куда? — А во дворе. — Через все комнаты? — Ну да. — А если ночью?» Муж хитро улыбается, приподнимает одеяло и демонстрирует под кроватью строй бутылок с легко опознаваемым содержимым. Пара пустых стоит в запасе. «Да, тебе хорошо, а я как? — Ну, Шурочка, не сердись, оплошал, ну воронку сделаем из бумаги!» На утро первой покупкой русской дамы на польском базаре был объемистый ночной горшок.

Подробностей участия деда в первой мировой я не знаю. Предполагаю, что он был отчислен из действующей армии по возрасту и дальнейшие катаклизмы встретил дома в кругу семьи. Сыну его повезло меньше. Он был призван со студенческой скамьи. Вконец расстроенная бабушка пошла провожать сына в военкомат. Сбившиеся с ног работники военкомата предложили ей пройти поискать сына в очереди ожидающих медосмотра призывников. Погруженная в горестные преживания, бабушка медленно шла, вглядываясь в лица. И вдруг заметила, что идет вдоль очереди абсолютно голых мужчин. Не знаю, удалось ли ей отыскать там дядю Витю. Как призванный из студентов, он оказался в «офицерском» чине, повидимому прапорщика. Война тогда уже поворачивала на гражданскую. Вместе со своими солдатами Виктор перешел к Красным. Участвовал в боях с Колчаком. Где-то в Красноярске или Иркутске свалился в тифу. Боясь как бы больного командира не пришила наступавшая контра, солдаты забрали все его документы. Что сталось с этими доброхотами и с бумагами — не известно и по сей день. В институте бывшего «офицера» не восстановили — ни документов, подтверждающих участие в боях за советскую власть, ни свидетелей. Так и проскитался Виктор Михайлович по всяким глубинкам топографом-геодезистом.

Гражданская война, первые годы советской власти. Голод, вши, тиф, неопределенность будущего. Спасались огородами. Картошку сажали, кажется, на Семейкином острове. Бабушка рассказывала, как они с дедом вскапывали землю. Дед нетерпеливо, стремительно — раз, раз… «Шурочка, перекур, передохнем!» А бабушка, не торопясь, спокойненько, лопатка за лопаткой… «Да я еще совсем не устала. »

Хорошим подспорьем была охота. Голуби, ныне разгуливающие по городскому асфальту, в ту пору ворковали по окрестным лесам и были добычей легкой и изобильной. Татьяна Ивановна из религиозных убеждений голубей стрелять запрещала. Виктор успешно обходил тетушкин запрет — ощипывал тушки на пути к дому и лукаво выдавал убиенных голубей за дроздов, хоть и непонятно было, почему дрозда, певчую птицу, стрелять можно. При удаче в бору за Томью удавалось добыть пару рябчиков, а то и тетерева или даже увесистого глухаря.

А вот насчет рыбалки в семейных хрониках белое пятно. То ли очень уж не по характеру деда было терпеливое высиживание с удочкой, то ли запрет какой посерьезнее всех табу Татьяны Ивановны. Но в доме, кажется, даже снасти рыболовной не было. Разве что у Виктора. А ведь Томь в ту голодную пору еще изобиловала рыбой.

Постепенно все мало-мальски ценное уплыло через барахолку-толкучку. Даже повидавшие лиха дедовы брюки, которыми дед все время ловко манипулировал, поворачивая и так, и этак, но все-таки целой стороной к возможному покупателю. Выручали оклады, снятые с икон — серебро, как и золотишко, можно было превратить в продукты в магазинах Торгсина.

Деду однажды приснился чудесный сон. Будто заходит он в лавку, а там шелк китайский видимо-невидимо и дешево. Дед решил подзапастись и потребовал: «дайте триста метров!» Получить заказ, увы, не успел — проснулся. А в реальности из сундуков извлекались все почему-либо не выброшенные обноски.

Мамина молодость преодолевала отсутствие туалетов с изобретательностью истинно художественного таланта. Было у нее сотворенное из выпрошенной у бабушки льняной простыни платьице модным тогда хитоном. А на груди у ворота, после каждой стирки, она рисовала акварелью взлетающую ласточку. . У другого платья подол был обрезан крупными зубцами с желтой оторочкой. А на плечо прикалывался маленький цветок подсолнуха, который бабушка преданно выискивала и покупала на базаре, а может и сама выращивала под окнами.

Ездила бабушка «менять» и куда-то по железной дороге в битком набитых «теплушках». В одном таком «выезде» случилось ей, втискиваясь в вагон, наступить нечаянно на ногу незнакомому молодому человеку. Взвыв, он обложил ее от души как знал и умел, не взирая на бабушкины извинения и оправдывающие обстоятельства. Некоторое время спустя дед привел домой своего нового помощника. Знакомит его с женой, та любезно здоровается, а помощник делается алее рака и готов то ли под землю провалиться, то ли на коленях виниться. Вот ведь как судьба умеет ехидничать! Тот самый это молодой человек оказался.

Не могу утверждать точно, но вероятно именно эти трудные годы одарили бабушку ревматизмом — не раз доводилось ей полоскать белье в проруби. Как следствие объявился и порок сердца. А когда и где случилось бабушке надсадиться и получить пупочную грыжу, да еще неоперабельную (легла на сальник), и гадать не хочу. К моим пяти годам была эта грыжа размером почти с футбольный мяч, и бабушка подвязывала ее стареньким платочком с узелками на пояснице. А платья шились широким колоколом.

Ни голод, ни холод не разрушили дружеские связи. По-прежнему бывшие волжане дружили семьями, ходили в гости, играли в преферанс. И пусть чай морковный, а закуска картошечка с селедочкой под колечками лука, но ведь живем, смеемся, в картишки перекинулись, забавные случаи обсудили. Поудивлялись отваге Манечки — Марии Лукиничны Гастинг, сумевшей отобрать у вора украденное.

Шла она вечерком из Торгсина. А сзади некто в резиновом плаще: «шур, шур»… У Манечки на плече мешок с мукой, а под мышкой сумочка дамская плоская прямоугольная с деньгами и квитанциями. Подошла она уже почти к Аптекарскому мосту, когда почувствовала — исчезла сумочка. Обернулась — никого. Только у афишной тумбы мужчина в резиновом плаще малую нужду справляет. Поставила храбрая дама мешок на столбик коновязи и к нему. Сзади, со спины сунула обе руки в карманы плаща. Есть! Вытащила сумочку. А вор поворачивается в полном неглиже, от удивления и ширинку не заправил. Плюнула дамочка прямо на предмет мужской гордости, мешок на плечо взвалила и дальше пошла, не оглядываясь. И ведь не посмел мерзавец догнать храбрую женщину, хоть и не было окрест ни души.

А Григорий Терентьевич Орлов вспоминал, что довелось ему как-то молиться в соборе. И увидел он совсем рядом на полу кольцо золотое с камешком. Бухнулся на колени, бьет земные поклоны, к колечку передвигается. Цап, и в карман. Вышел после молебна из собора, достал находку, разглядывает, радуется. Красивое колечко и вроде к его кольцу парное. Глянул на руку, а на пальце кольца-то и нет! Сколько же поклонов пришлось отбить, чтобы свою потерю подобрать!

Много позже Степанида Андреевна и Мария Лукинична сподобились оказаться в героинях пикантно-комической истории. Возвращались они поздним вечером с картишек по Черепичной, тогда еще не перегороженной. Шли мирно и весело вдоль горсада. И тут к ним привязался неожиданный ухажер — солдатик. Дамочки, будучи в годах и в веселом настроении, принялись напропалую кокетничать с мальчиком. Идиллия продолжалась до первого фонаря. Кавалер жадно всмотрелся в смеющиеся лица своих дам, и с воплем: «Ой, моя мама моложе!» дал стрекоча, оставив дамочек изнемогать от хохота.

Постепенно худо-бедно жизнь всягивалась в устойчивую колею. В магазинах появились кое-какие товары, ожил базар. Снова по домам ходили молочницы, ездили по улицам водовозы и угольщики, бродили точильщики. И уже не только картошечка с селедочкой, появлялась на столе и колбаска, и «Степка-растрепка». Этот торт сооружался из тонких-претонких коржей. Тесто раскатывалось так, чтобы напросвет можно было читать газетные заголовки. А прослойкой служила темно-коричневая тягучая масса, получаемая из проваренной патоки. Чем только не пытались потом эрзацировать это снадобье — впустую. Имитировать монолитную плотность растрепки не удавалось. Был он и сладок, и питателен, хоть и разрезался с большим трудом — ножи беспомощно вязли в его пластах. Полежав, он делался тверже козинак. Варилась и какая-то белая тянучка, тоже немыслимой вкусноты. Увы, рецептура этих шедевров давно утонула в волнах Леты.

Были заброшены огороды, зато возобновились летние дачи. К уддачно найденным хозяевам ездили неоднократно. Случались и проколы. Сняла как-то бабушка, кажется в Богашево, подходящую квартирку — отдельный домик, с верандой, чуланом. Несколько насторожила ее ослепительная свежесть побелки. Въехали, расположились. Вечером усталые легли спать. Тут-то и началось. Из неведомо каких глубин в массовую атаку полезли клопы. Все проснулись, включились в оборону. Ножки моей детской кроватки поставили в миски с водой, сверху, в защиту от пикирующих с потолка кровопийц, набросили покрывало, которое время от времени очищали от высадившихся десантников. Мама с отцом сбежали досыпать в чулан. Но не тут-то было. Выйдя на минутку из комнаты в сени, бабушка увидела плотную колонну клопов, ручейком втекающую под дверь чулана.

Утром злая и уставшая бабушка срочно нашла новое жилье, не такое роскошное, но без вредной фауны. С великим тщанием перебрали вещи, дабы не захватить с собой нежелательных эмигрантов. Переехали. Где-то через неделю бабушка увидела вселяющихся в очаровательный клоповник дачников. Хоть и не любила она лезть в чужие дела, не выдержала, предупредила. Дачник, ответственного вида мужчина, хмыкнул: «Я Колчака не боялся. Что мне клопы!» Как же ехидничала на следующий день бабушка, оповещая домашних о позорной ретираде победителя Колчака.

Так все вроде вернулось на круги своя. Все, да не очень. И годы, и беды исподволь, неотвратимо вершили свое. В дружной компании нет-нет да появлялись бреши. Сначала временные отлучки по болезни. Потом неявки сделались хроническими.            

Из дамского карэ первой выбыла Вера Ивановна. В один год она потеряла и мужа, умершего кажется от тифа, и единственного сына, погибшего при операции аппендицита, и на какое-то время сошла с ума. Сослуживцы мужа сумели вернуть ее к жизни, пристроив сиделкой в больницу водного транспорта, где она и проработала до послевоенных лет. Потом ее пригласил хозяйкой в свой дом какой-то состоятельный мужчина. Их отношения официально не были оформлены, и после смерти хозяина, Вера Ивановна осталась без крова. Ее взяла экономкой Наталья Александровна Прилежаева, с которой она и прожила в довольстве и согласии до старости лет. Возможно постигший ее рецидив помешательства был обусловлен возрастом. Ее лечили, но добились только временной ремиссии. Умерла она на психолечебнице от воспаленья легких.

Григория Терентьевича Орлова замели вроде бы в тридцать пятом, когда в Томске карающая метла прошлась по всем бухгалтериям. Возможно его погубило, что некогда доводилось ему исполнять обязанности церковного старосты. А может просто соседи накапали. Дальнейшая его судьба мне не известна. Его жена Степанида Андреевна стала подрабатывать портнихой. Шила на дому преимущественно знакомым, за сложные фасоны не бралась, а все денежки. Их сын, кажется Владимир, после Отечественной войны обосновался в Алма-Ате. Куда и перевез мать, к тому времени почти ослепшую.

Леонарду Георгиевичу Гастингу в годы репрессий немыслимо повезло. Матушка его немного-немного не успела добиться баронства, сосед по квартире был известный склочник и доносчик. И греметь бы ему, как минимум, по этапу в Магадан, если бы в коридоре грозного учереждения, куда его дставили по доносу, не встретился следователь, хорошо знавший Гастинга и по работе, и как человека. Он забрал свежеарестованного к себе в кабинет вместе со всеми накапанными бумагами. Бумаги сжег, а арестанта потихоньку вывел черным ходом. При тогдашней массовости арестов и сопутствующей естественной неразберихе эта операция прошла без последствий. Случай? Везенье? Предопределение? Ведь за свою работу в годы Отечественной войны Леонард Георгиевич был награжден орденами и медалями.

Судьба капризна — подарив удачу в одном, обездолит в другом. Десять лет Мария Лукинична подвижнически ухаживала за парализованным мужем. Сама она заботами и стараниями своей средней дочери Ольги отметила столетний юбилей, будучи в здравом уме, не потеряв ни подвижности, ни зрения, обездоленная только глухотой. Скончалась она, немного не дотянув до сто первого года, от ущемления давней паховой грыжи. Оперировать ее врачи не решились — стара.

Дед до репрессий не дожил. Летом тридцать четвертого (тридцать третьего?) года он работал на Басандайке, где выше деревни на Томи располагались водомерные посты. В деревне Аникино была ему предоставлена казенная квартира в доме, ныне не существующем, который находился в районе теперяшней остановки автобуса на горе сразу после моста. Вместе с дедом на даче поселились и мы с бабушкой. Мама же только приезжала из города на велосипеде — вероятно был еще июнь. Второй велосипед, дедов, на котором он объезжал посты, хранился не то во дворе, не то в сенях дачи.

Год этот был для семьи тягостным и трудным. Ранней весной после тяжелой болезни (кажется менингита) скончалась Татьяна Ивановна. Взрослые все устали, вымотались и, как это обычно бывает, беда поспешила отворить ворота. Началось с уголовщины. Приехали какие-то двое, вроде командированные по дедовой работе. Вполне, казалось бы, приличные люди. Один вскоре куда-то исчез, а второй через пару дней зашел к бабушке. «Александра Ивановна, Михаилу Ивановичу срочно нужен велосипед. Давайте я его ему отвезу, мне как раз по пути. » Бабушка, никакого худа не подозревая, дедов велосипед (по тем временам огромную ценность) сама вывела, сама вручила. Вечером является дед. «А где же твой велосипед?» «Как где, дома! Я его не брал. » «Так ведь ты за нам посылал!» «Что?»

По детскому своему недомыслию я не запомнила деталей и подробностей. Вроде и милиция приезжала, и розыск объявляли этого «командированного». Был ли он действительно, как говорили, известным жуликом и бандитом, или же ему понадобилось срочно скрыться по каким другим причинам — мне не известно. Бабушка тем и утешалась — ладно только велосипед, ведь и прихлопнуть мог… Да еще надеялась, что за отсутствием велосипеда дед на какое-то время избавлен от опасностей попадать в дорожные происшествия. А то больно уж лихо ездит Миша. Давно ли угораздило его попасть между двух телег. То ли одна повозка обгоняла другую, то ли встречные разъезжались. А дед будто застрял колесом в колее да еще на спуске, вот и не сумел вырулить, разминуться. Чудом выбрался. Домой приковылял весь ободранный да помятый, хоть и своим ходом. И велосипед пострадал, сколько чинить пришлось!

Но все это были цветочки. Смертельная опасность заползла с другой стороны. Дом тот был на две половины. Во второй половине жила семья какого-то рабочего. От них то и проник к нам сыпняк. Свалились почти одновременно и я, и дед. Меня, по попустительству дачницы соседки — детского врача (кажется Бубновой), в больницу не увезли, оставили дома. А деда, как положено, поместили в инфекционные бараки — тиф в те годы гулял по всей Сибири.

Несмотря на свои шестьдесят три, дед с тифом справился и ждал выписки через положенные два дня. Но нянечка, проветривая палату, открыла форточку прямо над головой спящего деда и наградила его воспаленьем легких. Пневмония и сейчас, при всех антибиотиках, не подарок. А в те времена, да еще после тифа… Мама приехала за дедом с вещами, на извозчике. Нет его здесь, говорят ей. — А где же он? — А в мертвецкой. Мама так и упала.

Мы уже в город вернулись с проклятой этой дачи. И я из окошка смотрела, как ехали на телеге мама с бабашкой, хоронили деда.

Бабушка пролила немало слез и горько себя укоряла, что отдала деда в больницу: все-таки под присмотр врачей. Боялась она и что двоих ей не вытянуть… Может и не зря терзалась, может зря. Я ведь совсем еще маленькая была и болела серьезно. Никогда потом ни при каких болезнях не было у меня бреда и бессознательного состояния. Как знать, не бабушкины ли руки вернули меня к жизни? И так ли это было просто при ее грыже и пороке сердца?

Деда похоронили на монастырском кладбище, где сейчас завод НИИПП. Помню, как бабушка брала меня с собой, навещая могилу. Я втыкала в могильный холмик соломинку — «разговаривала с дедом по телефону». Втайне я лелеяла великую мечту: вырасту, кончу школу и всему-всему научусь. И тогда оживлю дедушку. Может и еще кого-нибудь, Ленина, например. Хорошо, что дедушку не кремировали, а то пепел-то никак не воскресишь. А бабушка сидела молча. О чем думала, что вспоминала?… Что воскрешала в памяти?…

Всемогущ вспоминающий! Он может перемещаться по времени, перекраивая его и так, и этак, переплетая прошедшее и будущее. От горечи утрат, перепрыгнув десятилетия, вернуться вспять, когда все живы и здоровы, все благополучно и все еще впереди: и радости, и печали.