ЛЯЛЯ

Тогда в тринадцатом по приезде в Томск в Мариинской гимназии у Ляли как-то сразу нашлись подружки: Шурочка Лилеева, Маруся Большанина… У Шурочки Лилеевой была удивительная мама, которая охотно обучала девочек всяким разным женским хитростям, в том числе уменью пользоваться косметикой, наводить абсолютно необнаружимый макияж. Устраивала она и девчоничьи сборища, где читались стихи и даже выпускался литературный журнал с собственными поэмами. Про Марусю Большанину писалось:

Маруся хоть ребенок,
Что света не видал,
Едва лишь из пеленок,
Имеет идеал:
Вполне благонадежный
И черствый, и сухой
Является в лице он
Надежды Красиной… .

Надежда, кажется Алексеевна, Красина была учительницей математики. После революции она преподавала в одном из томских вузов. Ее сын, Андрей Капитонович (Дюка), стал впоследствии первым директором первой советской атомной электростанции. А тогда, в гимназии, Надежда Алексеевна — кумир своих учениц — после нового 1916 года в выпускном классе обратилась к девочкам с таким предложением: « Мы с вами, девочки, весь курс математики проработали и повторили. Вы его хорошо усвоили. Предлагаю вам, если хотите, заняться высшей математикой. » Они, конечно, хотели. И начатки матанализа усвоили еще в гимназии. Недаром и Ляля, и Маруся в конце концов оказались на физмате, а потом и докторами физико-математических наук.

Но в шестнадцатом, когда они кончили гимназию, физмата в университете еще не было. И если Маруся четко видела себя в будущем идущей по стопам любимой учительницы, то у Ляли глаза разбегались. Она и стихи писала:

Скошен луг,
Под серпом,
Золотистым снопом
Рожь ложится вокруг… .
А в далеком краю
Умирают в бою
За отчизну свою
Миллионы людей.

Она и рукодельничала: вязала, вышивала, шила. Кофточка ее работы (домашнее задание) попала на выставку. Правда на Ляле это выставочное изделие «не сидело», но отделка, покрой… закачаешься!

Увлекалась Ляля и спортом. Летом велосипед, зимой коньки. Катков тогда в городе было предостаточно. С буфетами, с музыкой. Как-то к Ляле, с упоением скользившей по зеркальному льду, подъехал мужчина, спросил: « Почему не катаетесь фигурно? Могу научить. » Завязалось знакомство, о котором дома не разглагольствовалось. Хотя свое увлечение фигурным катаньем Ляля не скрывала. Под сильным нажимом дочери Александра Ивановна привезла ей из Москвы фигурные коньки, по наследству перешедшие ко мне почти четверть века спустя. Однако на моей памяти мама пользовалась «хоккейками» или «ножами» — бегала в составе университетской сборной. Из денежных соображений Александра Ивановна привезла дочери коньки, которые можно было прикреплять специальными зажимами к любым ботинкам. Зажимы были с негодованием содраны, а коньки намертво приклепаны к выделенным для этой цели ботинкам.

Увлечения увлечениями, но в одном Ляля была твердо уверена — никак не представляла себя домоседкой. С детских лет отец заронил ей в душу тягу к дальним странам. С согласия и благословения родителей осенью 1916 года Ляля поступила на естественное отделение Сибирских Высших Женских Курсов, диплом которых давал право преподавания в гимназии. Было это событие для нее великим торжеством. Захлебывалась от радости, осознав себя студенткой.

Учиться было легко и интересно. Появилась и любимейшая подруга — Люся Деминова. И быть бы Ляле геологом или географом, если бы где-то в конце первого учебного семестра не случилось ей оказаться на дополнительных занятиях по математике — поджидала подружку, у которой с математикой не клеилось. Ляля и сама не поняла, как это случилось. Может быть сказалась «прививка» Красиной, только ей вдруг стало ясно, что без математики жить не интересно. Перевод на физмат на курсах разрешили при условии сдачи всех положенных зачетов и экзаменов. А дома только поинтересовались — обеспечит ли диплом физмата право преподавания в гимназии? — Да, обеспечит. — Так переходи, твое дело.

Дело, однако, оказалось не простое. Сессия была на носу. К счастью, в те времена не было жесткого графика сдачи зачетов или экзаменов. Даже лабораторные работы можно было выполнять хоть весь семестр, хоть за одну неделю. Так что все зачеты Ляля благополучно получила — что-то перезачли, что-то досдала… Сдавать экзамены пришлось по чужим конспектам (с учебниками была проблема), естественно на особицу. Благо на дверях профессорских кабинетов вывешивались листочки с датами приема угодными лектору, где и полагалось записаться каждому жаждущему исповедаться студенту.

На экзамене по матанализу Ляле достался билет с теоремой, не фигурировавшей в использованных ею конспектах. После первого шока Ляля набралась смелости и лихо сочинила требуемое доказательство. Уловлетворенный профессор благосклонно прокомментировал: приятно, мол, когда студентки заглядывают в учебники на предмет восполнения упущенного лектором. Так что Ляля вышла с экзамена с законно задранным носом. Впрочем «сочинять» доказательства ей доводилось и в гимназии. Был случай, когда Ляля не успела просмотреть заданное на дом по геометрии. Ладно вызвали ее на заднюю доску. Были тогда двухсторонние доски — пока на одной стороне ученица отвечает учителю, другая не спеша готовится. Что и спасло Лялю от необходимости выкручиваться экспромтом. А доказывать по-своему разрешалось и даже поощрялось.

Другая нестандартная ситуация случилась у Ляли уже во втором семестре. На экзамене по физике достался ей вроде бы математический маятник. Вопрос казался неинтересным, но формально все положенное она выложила. А профессор, выводя в зачетке законную пятерку, поморщился — ответ поверхностный, не чувствуется продуманности. Лялю эта отповедь задела. Пришлось повникать. Оказалось и впрямь не так все просто, как казалось. Пришла снова, попросила разрешения и ответила на этот раз уже к полному удовольствию профессора. Вышла сияющая. Подружки к ней: « Что получила? — Да я еще позавчера сдала на пятерку — Так зачем же??… » Многие ли из современных студентов способны на такой «бзик»? Или хотя бы допустить потребность в оном…

Лекции по физике читал Владимир Дмитриевич Кузнецов, профессор молодой и обаятельный. Курсистки поголовно обожали своего лектора, перенося свое благоговение и на читаемый им предмет. Это давало профессору возможность привлекать к научной работе самых способных. В том числе и Лялю Кудрявцеву.

С 1917 года физмат появился и в университете. Томским физикам и математикам было, естественно, без разницы, где числятся способные умы — на курсах или в университете. Так что научная работа снова свела Лялю с Марусей Большаниной, поступившей на физмат университета. Каким образом Ляля подружилась с Толей Аравийской, не знаю. Но на семинар по электродинамике к Николаю Николаевичу Семенову, будущему светилу и академику, а тогда молодому увлекающемуся преподавателю и исследователю, бегали всей четверкой: Ляля, Маруся, Толя и Володя, кажется Болдырев, в будущем тоже химик из известных.

С Толей Лялю сдружила не только наука. Толя тонко чувствовала стихи, прелесть природы. И сама была, как статуэтка. Как-то попали девчонки под проливной ливень, на Затеевский влетели мокрым-мокрешеньки. Пришлось стаскивать одежонку, с которой текла вода, прямо в сенях. И Александра Ивановна, вынесшая им полотенца, откровенно любовалась двумя обнаженными нимфами… А стихи Толя любила всю жизнь. Незадолго до своей смерти Евстолия Николаевна передала мне стихи, записанные и, по ее мнению, написанные мамой.

С Семеновым Ляля работала по вечерам в его лаборатории — стремились они осуществить взаимопревращение всех вещств — радиохимия, так сказать. Научное рвение подогревалось и ненаучным интересом. Мужское внимание было Ляле не в диковинку. Все друзья-приятели старшего брата не упускали возможности поухаживать за прелестной младшей Витиной сестренкой. Но то были мальчишки, ничем особо не блиставшие. И видели в Ляле лишь привлекательную внешность. Иное дело Николай Николаевич, уже в ту пору сложившийся ученый, восхитительно талантливый энтузиаст, явно оценивший ее умственные способности. И работать с ним интересно до умопомрачения. Молодая красивая девушка и неженатый эрудит… Родители, беспокоясь за репутацию дочери, требовали являться домой во-время, не засиживаться допоздна наедине с мужчиной. Тем паче, что времена были неспокойные, по ночным улицам ходить было действительно небезопасно. Так что, когда стрелка часов подползала к установленному родителями сроку, Ляля начинала нервничать, как Золушка на балу. И принц, до которого тонкости морали, повидимому, не доходили, чувствовал себя вдвойне обиженным: и как ученый, и как воздыхатель. Так и остались оба при «пиковом интересе» — Семенов вскоре вернулся в Ленинград.

В девятнадцатом году Высшие Женские Курсы закрылись, точнее влились в университет, куда после революции были допущены и женщины. Однако физмату университета шел только третий год. Ляле, уже окончившей третий курс, предстояло или дожидаться год, пока физмат дорастет до четвертого выпускного курса, или сдавать экстерном. Все Лялины научные советчики и друзья настаивали на ускоренном завершении образования. Так получилось, что в неполные двадцать лет она стала обладательницей университетского диплома.

Что сказалось — перегрузки или плохое питание? Сдав последний экзамен, Ляля свалилась — менингит. Пусть в легкой (по мнению врачей) форме, но по тем временам болезнь страшная. Смертность больше девяноста процентов. Из выживших опять-таки девяносто процентов становились идиотами. Ляля проскользнула в оставленную щелочку благополучного исхода. Лечили… Доктор посоветовал пиявки к пяткам. Когда Лялю передернуло от отвращения, смиловался — можно баночки. А главное — никаких мозговых нагрузок и усилий. Спасая дочь от тоски безделья, родители читали ей вслух. Услышанную страницу Ляля могла повторить слово в слово. Потом такая благодать, конечно, прошла. А после того как она, вопреки советам врачей, поработала вычислителем на астрономическом пункте университета, память стала хуже, чем была до болезни. Впрочем это ухудшение заметила только сама Ляля.

Семенов, благополучно добравшийся до Ленинграда, не забыл своих томских «семинаристов». Прочно обосновавшись в ЛПИ и ЛФТИ, послал в Томск своей четверке персональный вызов: «В связи с зачислением в штат ЛПИ, Вам надлежит явиться к началу занятий по адресу… » Цитата, разумеется, не дословная, но по-существу верная.

Четверка заволновалась, засуетилась. Маруся Большанина сразу решительно заявила: «Не поеду. » Толя Аравийская после некоторых колебаний тоже решила остаться. Ляля поехала, и химик, единственный мужчина в четверке, тоже. В дороге он схватил тиф, сввалился в Москве у родственников. Едва оправившись, пришел на химфак. «Так у вас есть газ?!» Ну куда же он мог поехать от такого счастья! Был ли в ту пору газ в ЛФТИ — не знаю, но в пятьдесят первом его точно не было, несмотря на упорный нажим дирекции (и на дирекцию) по всем каналам и инстанциям.

В Ленинград Ляля добралась одна, что возможно и определило фиаско ее ленинградской эпопеи. Ей самой хотелось провести годик студенткой последнего курса — скорострельно нахватанные знания казались недостаточно основательными. Однако Николай Николаевич категорически воспротивился этой затее. Двадцатый и двадцать первый годы в Ленинграде были ох как несытыми. А преподавателей худо-бедно подкармливали. Потому оказалась Ляля белой вороной: в глазах студентов — как бы в одном лагере со «старорежимной» профессурой. Профессура же, в основном маститые корифеи, в свою очередь не принимала в свой круг девчонку. Промучившись год, Ляля сбежала домой. Сама она так объясняла свой исход: «Была одна, больна и к тому же влюблена», не уточняя в кого именно.

Дорога домой оказалась и долгой, и сопряженной с неожиданными приключениями. Поездов дальнего следования в ту пору не было и быть не могло. Гражданская война, особенно восстание чехословаков, основательно раздолбала железнодорожное хозяйство, и оно только-только кое как выползало из разрухи. Билеты приходилось добывать с «боем» на какой-то отрезок пути. Не знаю где, в каком месте трассы Ленинград — Томск, похоже еще в европейской части, Ляле немыслимо пофартило достать билет в вагон люкс аж почти на сутки.

Села она на поезд где-то в середине дня ближе к вечеру и оказалась в двухместном купе с соседом чуть постарше нее из самых что ни на есть интеллигентов. С полуслова, с полувзгляда оба поняли кто есть кто. Ночь напролет проговорили взахлеб, обсуждая «плоды наук, добро и зло, и предрассудки вековые, и гроба тайны роковые»… Читали наизусть стихи любимых поэтов, удивляясь одинаковости мировоззрения и вкусов, понимая всю сказочность, всю невероятность этой встречи.

Утром, провожая Лялю на очередную пересадку (сам он ехал дальше в том же поезде), ее спутник умолял дать ему адрес: «Я обязательно приеду, найду… » Ляля не дала адрес родителей — на станции говорили, что дорога в Сибирь перерезана какой-то недобитой бандой, и Ляля не знала, когда она попадет домой. Смущать же родителей письмом от неизвестного, ей не хотелось. Он написал свой адрес: «Обещайте написать, мы не должны потерять друг друга!» Ляля сунула бумажку в карман. Поезд тронулся, унося волшебную сказку и сказочного принца.

Вечером Ляля тоже уехала. На этот раз в самом распростецком «сидячем» вагоне. После бессонной ночи и хлопотного дня слипались глаза. Голова так и клонилась на плечо старухи-соседки. Почти падая в сон, Ляля случайно подняла глаза. По сморщенной высохшей шее дремавшей старушенции мирно ползали вши. Сон сразу слетел. Ляля встала, вышла на площадку, на свежий ночной воздух. И такое ее одолело отчаянное неверие в чудеса, такая убежденность в неминуемом разочаровании… Медленно вынула она из кармана бумажку с адресом, и не читая, даже не разворачивая, порвала ее на мелкие кусочки, тотчас унесенные ночным ветерком. Чудес на свете не бывает. А сказки кончаются в полночь. Не зря ведь умалчивается, каково жилось Золушке в королевском дворце. И вообще, что лучше — ждать и не дождаться, или найти и потерять? Не раз обсуждалась эта великая проблема с томскими подружками. Сколько было споров. Стоит ли ловить ненадежную Жар-птицу? Хотя…

Приезжал в Томск на гастроли сам Шаляпин. Билеты, естественно по суперблату, Один Лялин поклонник сказал, что попробует достать входные. «Приходите на всякий случай перед началом концерта ко входу в театр, ручаться не могу, но надежда есть». Живо представив себе слезное свое разочарование, Ляля осталась дома, к театру не пришла и… упустила шанс послушать Шаляпина — билеты поклонник–таки достал!

Не голландская ли рассудительность передалась ей от никогда не виденного деда?

В дороге Ляля и в самом деле застряла. Оказавшись из-за транспортной проблемы на мели, устроилась в какой-то лесной техникум студенткой. А «по совместительству» преподавала там же физику и вела практикум по топографии, используя отцовскую выучку. Как-то на таких занятиях позвал ее один из практикантов: «У меня какая-то чертовщина получается, помогите. » Ляля удивилась — дело более чем не хитрое: надо навести трубу теодолита на вертикальную белую линейку, которую держит помощник, и записать отметку по шкале. Линейка шириной больше ладони, длиной больше двух метров. « В чем проблема? — Да вот, видите, простым глазом видно, что линейка как раз позади решетки веранды вон того особняка. А в окуляре никакой линейки за решеткой нет. » Ляля взглянула — и впрямь линейки нет. Что за чепуха! Посмотрела на особняк внимательно и чуть не расхохоталась. По линии второго этажа особняк опоясывал балкон с такой же в точности решеткой, что и вокруг веренды первого этажа. Ляля одним пальчиком изменила наклон трубы. «Никакой чертовщины, просто Вы не туда навели объектив!»

Какие лесные науки довелось ей изучать в амплуа студентки, я запамятовала. А может мама и не перечисляла. Не знаю так же, долго ли ей довелось пребывать одновременно в двух ипостасях. Только в конце-концов попала она в Томск. Сразу же стала преподавать в университете, с ходу включилась в научную работу — выясняла в лаборатории Владимира Дмитриевича Кузнецова какие-то каверзные особенности каменной соли. С марта двадцать пятого числилась уже старшим научным сотрудником Института прикладной физики. Кончились авантюры, приключения, сказки. Началась самая обыкновенная жизнь.