ОБЫКНОВЕННАЯ ЖИЗНЬ

В Томске одиночеством и не пахло. Собралась хорошая компания. Кроме Ляли и Виктора в нее входили Шурочка Лилеева и Маруся Большанина — подружки еще с гимназических лет. К ним присоединились бывшие сокурсницы Толя Аравийская и Люся Деминова, а также подросшие Марусины младшие сестры: Елена, Ольга, Тася и Нина. Как и каким образом в компанию попали брат и сестра Медведевы — Всеволод и Нина, а также Борис Лебедев и Галя, будущая его жена, — не знаю.

Читали стихи, играли в буриме, ставили шарады, бегали по томским окрестностям, Ляля преимущественно в мужском костюме и братовой фуражке. В таком виде она хаживала и в одиночку в самые лихие годы и только плечами пожимала на дамские аханья и запугиванья. Музицировали: Нина Медведева была классной пианисткой, Всеволод играл на скрипке. Устраивали вечера и вечеринки. На одном из таких вечеров Ляля рисовала «японские» теневые портреты всем желающим.

Она всерьез занялась рисованием. Ходила в студию Вадима Матвеевича Мизерова — томского художника-акварелиста, много писала с натуры. Делала в основном этюды — зарисовки почему либо зацепивших глаз деталей пейзажа: корявое дерево, кусок ограды, крыша в солнечных бликах… Пробовала писать и портреты. Два из них — портреты дочерей квартирной хозяйки дома на Затеевском Лизы и Оли Плешко ей особенно удались и долго висели у нас в столовой. Кроме акварели Мизеровцы признавали уголь и мел — для зимних зарисовок на плотной серой бумаге.

Танцевали — Ляля в основном с Борей Лебедевым. Вальсировать ее научил отец, вальс Ляля очень любила и предпочитала всяким новомодным танго и фокстротам. Но вот беда: хорошо вальсирующий партнер — редкость. Попался как-то один такой на балу в университете. Да Ляля по глупости на вопрос: « А Вы на каком курсе?» — ляпнула — «Да я уже преподаю». Студентик такого умаления своему мужскому достоинству не стерпел и исчез. А вот Всеволод Медведев, Леся, хоть и был еще студентом Технологического, на последнем, правда, курсе, не испугался. Тем более что был почти на год старше, а в музыке рядом с Лялей тянул чуть ли не на академика. Вернулась Александра Ивановна из очередной поездки, а дочка представляет: «Мамочка, познакомься, это мой муж».

Бабушка потом говаривала, что нет такой матери, которая бы полюбила мужа дочери или жену сына. Знаю примеры обратного. Да и ее собственной матери зять был как раз по душе. Но Александру Ивановну ни дочь, ни сын любезной сердцу родней не одарили. Виктор был влюблен в одну из сестер Большаниных, кажется в Ольгу. Его же, по нелепому капризу Купидона, любила другая сестра — Тася. Кто знает как бы все обернулось, если бы Тася не утонула. Была она в той же злополучной лодке, что и жена и дочурка Ревердатто. Страшная тогда случилась трагедия. Вскоре Виктору пришлось уехать из Томска. В одной деревушке по маршруту топографической партии он и подцепил свою Марусю. Непонятно, чем она его привлекла. Бабушка считала, что просто сыну пришла пора жениться. Лялю особенно удручала полная безвкусица туалетов невестки, даже жаль было, что сама она отказалась от маминого бархатного платья — такую мерзость соорудила из него Маруся.

Лялино замужество, по мнению бабушки, тоже было не без придури. Регистрируя брак, невеста сказала жениху, что выходит замуж на пробу на год, а через год они разведутся. И хоть начертила она для мужа все чертежи по дипломному проекту, и пользовалась приязнью и симпатией и золовки Нины, и свекрови, сразу оценившей золотые Лялины руки и художественный вкус, и вроде бы сама повода не давала, а только в годовщину свадьбы Всеволод съехидничал: «Ну как, пойдем разводиться?» О чем он думал, чего добивался, ожидал ли нежных уверений в любви и полной удовлетворенности?… Только Ляля оскорбленно вздыбилась: «Пойдем!» Встретили дорогой Марусю Большанину: «Пойдем с нами, будешь свидетельницей. — А почему вы разводитесь? — Да так просто. »

Ну можно ли любить такого зятя? К тому же он, подобно теще, языкаст и язвителен. Обсуждается литература. Зять, зная тещино пристрастие к классике, режет: «Ну Ваши старички пишут — что потихоньку попердывают!» Теща парирует: «А твои новые-то раз-раз и навалили!» Какая уж тут симпатия! Да еще находила, случалось, на зятя ярость берсерка по ничтожнейшему поводу. Забрался на даче в хозяйскую черемуху мальчишка. Так еле его вырвали из карающих рук Всеволода, мог сгоряча забить до полусмерти.

Бабушку Фаню и дедушку Диму я совершенно не помню. От бабушки, вскоре умершей от рака, осталась мне на память серия ковриков-аппликаций по сказке Лиса и Журавль. А от дедушки — воспоминание о доме, где он жил, по подъему теперяшней улицы Кузнецова, в полугоре слева. Помню просторные холодные сени и огромный рояль. Да еще баба Шура рассказывала, не знаю с чьих слов, что Дмитрий Иванович, дабы дети скорее засыпали, не капризничали и не баловались в постели, методично сек их ежедневно на сон грядущий.

Со слов двоюродного брата, сына Нины Медведевой, знаю, что бабушка Фаня последние годы работала в подмосковной колонии для малолетних, что была она активная, живая, веселая. А дед Дима — полная противоположность, нелюдимый и мрачный пессимист. Похоже, что Всеволод ухитрился сочетать несочетаемое. Он мог быть, что говорится, душой общества, но мог оказываться ни с того, ни с сего исполненным неприязни ко всем и вся меланхоликом.

Сестра Всеволода Нина, бредившая музыкой, мечтала стать известной пианисткой. Получилось же так, что ей пришлось прожить музыкальным работником детского сада. И рассудительная Александра Ивановна имела основания сетовать на «зряшнее» захваливание молодого таланта, который может и не утвердится вовсе, и вообще была категорически против любой артистической склонности у своих близких. Взомнят, мол, сдуру, а потом какое разочарование!

Кроме того, она не без оснований полагала, что гениальные люди исключительно неудобны и трудны в обыденной жизни. «Пусть Пушкин, Лермонтов, Толстой — великие люди, но каково-то было с ними их домашним?»

Зятя своего она мнила тоже зараженным инфекцией артистического самомнения. Скрипка, попытки музыкального сочинительства — все это не к добру. Менее «опасным» увлечением Всеволода считалась фотография, возможно потому, что этот же «сдвиг» наблюдался и у Виктора. Опять же, пусть снимки любительские, плохонькие, а все равно приятно.

И вот как-то задумали Всеволод с Лялей сделать Татьяне Ивановне подарок — сфотографировать ее любимого кота Генерала не как-нибудь, а в генеральском мундире. Кот этот был громаден, величав и злобен. Если возлежал летом на подоконнике над дорожкой, ведущей от калитки к крыльцу, боже избави пройти близко к окну. Кот молниеносно вытягивал лапу с выпущенными когтями и вмазывал нарушителю всей пятерней по физиономии.

Кое-как сняли с кота мерку, сшили втихаря генеральский мундир с эполетами и регалиями. Для секретности фотограф сгреб кота в мешок и понес в отцовский дом. С большим трудом он обрядил клиента в генеральский мундир, усадил на кресло, привязал. Зарядил фотоаппарат, навел на фокус. Кот сидит надутый, временами хрипло взрыкивает, очи гневные так и сверкают…

При тогдашней малой светочувствительности пластинок, комнатные съемки велись при вспышке магния. Нажал Всеволод на спуск, предвкушая удачнейший снимок. А как вспыхнул магний, кот раз и вырубился — обморок. Повис на веревках, как неживой. Всеволод перепугался до дрожи в коленях — вот будет «подарок», если кот помрет! Сунул его прямо в мундире в мешок и бегом обратно на Затеевский. Когда пробегал мимо горсада, почувствовал — шевелится кот в мешке. Отлегло от сердца — жив котяра!

Получилась ли бесценная фотография, и если получилась, то куда девалась, мне не ведомо. Не знаю также, дожил ли Генерал до моего появления на свет божий. Вроде бы помню, что старшие наказывали остерегаться кота, но его ли, другого ли?

Активное научное сотрудничество с Кузнецовым не обошлось без неприятностей. Про Владимира Дмитриевича, мужчину сильно галантного, поговаривали, что был он особо охоч до блондинок, ни одну из своего окружения не оставлял без внимания. Вот и Лялю вызвал как-то к себе в кабинет и без долгих проволочек объяснился ей в любви. Ляля отшутилась: «Я же недавно вышла замуж и пока еще люблю своего мужа. К тому же время, когда я Вас обожала, давно прошло». Обескураженный профессор, немного помолчав, изрек: «Мне еще не доводилось слышать от женщины такой отповеди. Я буду Вам мстить».

Мама рассказывала об этом эпизоде мне и Наталье Александровне где-то в году сорок шестом. Я спросила: «И как, мстил? — Да. » Как, чем, в чем — не объясняла. Хотя и так ясно, что директор института может по мелочам здорово портить жизнь своим сотрудникам, будь они трижды докторами наук.

У экспериментатора должны быть хорошие руки. Экспериментатор все должен уметь делать сам. Был в университете мастер-умелец Григорий Иванович Рычков. У него Ляля училась слесарить, работать с жестью, паять. Понадобилось – научилась стеклодувничать. Вырабатывала и собственную тактику эксперимента. Случалось, не идет работа в задуманном направлении, не ладится. Тут очень важно не прошибать лбом стенку, а во-время сменить тактику. А что если этот же опыт поставить по-другому? Такую широту подхода, гибкость мышления Ляля считала главным своим достижением, обязательным качеством хорошего экспериментатора. Недаром, много лет спустя Сергей Иванович Вавилов, будучи президентом Академии Наук, называл ее одним из лучших экспериментаторов Союза.

Помимо материй тонких и возвышенных существовал еще быт. От хозяйственных дел Лялю освобождали полностью. Но наряды себе она сооружала сама, со вкусом, изощренно. Могла из остатков шерсти навязать цветных кружочков и скомпоновать оригинальную шерстяную кофточку на базе полуизношенной. Умела и перекрасить выгоревшую одежку, как-то скомбинировать… Кое-что удавалось купить в магазинах, что-то привозилось из научных командировок.

Но обстановка в жилище оставалась почти спартанской. Ляля мечтала о хороших коврах, о красивом фарфоре. В реальности были музейные гобелены, пять штук: три принцессы кормят лебедей, семейство отдыхает под пальмами, прекрасный принц у ног возлюбленной и два гобелена с охотником, собаками и дичью. Охотничьи гобелены Ляля использовала для чехлов на диванные подушки. На этой работе они быстренько износились, и я их почти не помню. С остальных я потихоньку сдирала бисер на кукольные нужды. Два живы и поныне.

Беленые стены оживляли Лялины акварели. Выставочное нагромождение не допускалось. В комнате висело две-три картины, расположение которых тщательно выверялось.

Письменный стол украшала бронзовая настольная лампа под абажуром зеленого стекла и письменный прибор расписного фарфора. В двух гнездах справа и слева от углубления для резинок и перьев стояли чернильница и песочница емкостью с пол-стакана. До изобретения промокашек написанное посыпали песком. Позади этой «триады» тянулся желобок для карандашей и ручек. Конструкцию завершала изящно загибающаяся наружу стенка-спинка с рисунком. Общий фон был голубой с белым, полоски на емкостях и по краешкам золотые, а рисунки розовыми цветочками. Этот раритет сгинул в Алма-Ате вместе с остальным имуществом.

Проживал на столе и набор из четырех предметов темно-коричневого лакированного дерева с геометрического узора резьбой. В набор входили: пресс-папье, ваза для букета осенних листьев, круглый «туесок» с крышкой и некий гибрид ковша и ладьи для перьев, резинок и прочих необходимостей. К горизонтальному плоскодоному овальному вместилищу был приделан плоский высокий вертикальный «рулехвост», который заканчивался дырчатой резной фигуркой какой-то сказочной птицы, нависавшей над ладьей. При желании можно было вообразить эту ладью птичьим хвостом, длинным и распушенным. Словом нечто никчемно-сказочное.

Стояла на столе и охотничья собака, чугунного литья сетер. А на подзеркальной полочке сидели три обезьянки: ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не говорю. Фигурки были из слоновой кости китайской работы. Никаких других безделушек не было.

Преподавание, научная работа, замужество, художественная студия — ума не приложу, как она ухитрялась еще и путешествовать! В экспедицию по изучению водного режима рек Алтая поехала вроде для зароботка, но ведь ездила еще и с братьями Троновыми тоже по Алтаю, где-то на переломе тридцатых было коллективное восхождение на Белуху, тоже без нее не обошлось… Может было и еще что, мне не известное. И как же пригодилась на Алтае отцовская школа верховой езды! Конечно, после первого дня с отвычки было трудно и с седла сползти, и по земле раскорякой кое-как вышагивать. Но это только первый день. Были и происшествия — при исполнении и случайные.

В программу исследования режима рек входила процедура измерения скорости течения на разных участках русла. Кто-нибудь из идущей вдоль речки партии перебредал на другую сторону, через реку протягивалась веревка с подвешенным счетчиком. Отклонение стрелки, повидимому. фиксировалось автоматически. Затем счетчик вытягивали на берег и показания записывались.

Горные речушки нрава бешеного. Вроде воды всего по-колено, а течение с ног сбивает. Да еще валуны, скользкое неровное дно. Случилось как-то Лялиной группе подойти к одной такой речке там, где русло шло под большим уклоном. И глубоко, и течение сильное. Надо перебредать, а никто из рабочих-мужчин не решается. Ляля рядом с ними и по возрасту девчонка, и по стати пушинка. Что делать? Плюнула Ляля на струсивших мужиков, полезла сама. Каким-то чудом перебрела, где с камушка на камушек перепрыгивая, где за валуны руками удерживаясь. Нигде не поскользнулась, и течением с ног ее не сбило. Перебросили ей рабочие веревку, запустили счетчик, замерили и веревку назад вытянули. Никому и в голову не пришло оставить ее Ляле, держаться при обратной переправе. А Ляля к берегу подошла и встала. Сердце колотится, голова кружится. Не может себя заставить снова через испытанный страх пройти. Так и пошли вниз по течению — Ляля с одной стороны, мужики с другой. Километра два шагали, пока не обнаружилось плесо, где было и помельче, и течение поспокойнее. Там только Ляля перебралась обратно. Наверное неуютно было мужикам, стыдно. Только стыд не дым, глаза не выест. И обошлось же, вот и ладненько.

Другое приключение случилось, когда Ляля и Маруся Большанина участвовали в экспедиции братьев Троновых. Какие они там выполняли обязанности — не знаю. Но оказались они как-то в лагере под симпатичной такой сопкой вместе с Борисом Троновым, химиком. И взбрело им в голову на эту сопочку забраться, окрест посмотреть. Задумано — сделано. Поднялись. Только выбрались на вершину, хотели оглядеться, полюбоваться, как внизу все туманом заволокло. Лагерь, естественно, тоже. Растерявшиеся восходители заспорили: куда спускаться, в какую сторону? Маруся утверждает, что направо, а Ляле кажется, что налево. Ну Борис Владимирович в конфликтных ситуациях не советчик. Даже когда при обсуждении сверхважного вопроса голоса в ученом совете разделились точно пополам, и решающим был его голос, как председателя, он смог только промямлить невразумительно: «А мое мнение среднее». Конечно, и на вершине сопки он жаждал ни ту, ни другую даму из вида не терять.

Ляля уступила — не торчать же на сопке до скончания века! Пошли под Марусиным руководством. Спустились. И сразу увидели вокруг отчетливые медвежьи следы. Свежие! Одним духом взлетели обратно. Тут уж Ляля захватила командование, напомнив спутникам о своем врожденном чувстве направления, и благополучненько вывела притихших компаньонов прямехонько к лагерю, тем самым железно закрепив свой авторитет проводника божьей милостью. Генетика? Бабушка моя тоже ведь не понимала, как это можно заблудиться в лесу.

Томская жизнь тем временем шла по-прежнему. Разведеные супруги жили вроде в любви и согласии. Александра Ивановна только сокрушенно головой качала — ох уж эта современная молодежь! Не поймешь, женаты — не женаты. Муж не то уходящий, не то приходящий. Татьяна Ивановна при своей религиозности вовсе испереживалась — не по-людски это! А тут еще было объявлено, что Ляля ждет ребенка. Потому летом двадцать шестого года ни в какие экспедиции будущую маму не пустили. Так по лесам, на брандвахте, на лодке, в безопасности - пожалуйста.

Только опасность не обязательно в далекой Гдетотамии. Бывает совсем наоборот. Все вроде было хорошо: возвращались с острова, лодка своя, на веслах сам Михаил Иванович, как вдруг налетел шквал. На Томи такое часто бывает. Пошла волна. А лодка перегружена: кроме Ляли и Всеволода две барышни плавать не умеющие. При всем умении Михаила Ивановича на крутой волне лодку стало захлестывать. Раз плеснуло, два… Барышни побелели. Ляля с Всеволодом переглянулись, стали раздеваться. И разом прыгнули в реку. А Михаил Иванович что есть мочи погнал лодку к берегу.

Вынырнув, Ляля было поплыла следом. Оглянулась, муж ни с места. Вернулась: «Почему не плывешь? — Не могу, сердце схватило. » Так и болтались вместе поплавками посреди реки, пока Михаил Иванович, высадив барышень, не вернулся за ними, не отволок к берегу. Ляля и Всеволод, замерзшие после вынужденного купанья стали скорей одеваться. А барышни после пережитого страха из кожи вон лезут, одежду из лодки передают и будто не замечают, что Всеволод ниже пояса голый, нагибается, мокрой рубашкой прикрывается.

Словом все обошлось благополучно, если не считать, что дома Татьяна Ивановна набросилась фурией. На Лялю — о чем думала, ведь беременна! На мужчин — как могли допустить такое безобразие! И еще: больше года после этого происшествия Ляля до панической дрожи боялась воды, даже купаться себя приневоливала. Потом прошло.