БИОГРАФИЯ

Моя бабушка при образовании три класса сельско-приходской школы очень много читала. Она знала всю современную ей русскую классику. Особенно любили стихи, понравившиеся заучивала наизусть. Уже в годах, занимаясь какой-нибудь нудной домашней работой вроде вытирания пыли, часто декламировала вполголоса. Так что многие поэмы Пушкина, Лермонтова, Некрасова и баллады Алексея Толстого я запомнила, возможно, с некоторыми купюрами, на слух. Память на стихи с малых лет у меня была отменная. Выслушав пару раз какую-нибудь «Муху-Цокотуху», запросто шпарила наизусть. В пятом классе, услаждая учительницу и одноклассников, прочитала Некрасовскую поэму «Мороз-Красный нос» в хрестоматийной адаптации без специального заучивания. Текст запомнился как-то само собой.

Мама тоже любила стихи, в молодости пробовала писать сама. Будучи профессором, об этом почему-то умалчивала, хотя могла запросто срифмовать при необходимости.

Свое первое стихотворение я написала в шестнадцать лет в феврале 1943 года, когда мы получили телеграмму, извещавшую о смерти отца. Зараза оказалась стойкой, и меня понесло. Появились тетрадочки и блокноты, куда старательно заносилась сочиняемая бредятина. Оказавшись по болезни студенткой-надомницей, я усердно осваивала разные размеры и стили. Увлекалась шаири, смаковала рубаи, завистливо благоговела перед рифмами Маяковского. С кругом Серебряного века была едва знакома, зато сразу оценила и Симонова, и Шефнера. Были в моей стихотеке выученные наизусть творения и таких авторов, фамилии которых я по небрежению запомнить не удосужилась. Конечно, хранилась в памяти и расширенная школьная программа, а в те годы учить наизусть задавали много.

Когда я каким-то чудом вышла замуж, оказалось, что мой муж весьма тонкий ценитель поэзии. Он был из рода Лохвицких, сестры Лохвицкие Мирра и Надежда (Теффи) приходились ему вроде двоюродными тетками. Впрочем, вероятно именитые дамы и не подозревали о существовании племянника. Он познакомил меня с Ахматовой и Есениным, которого особенно любил. Мою писанину муж высмеял, одобрил разве что пяток последних стихотворений. Он-то и объяснил мне, что поэзия это не просто рифмованные строки, а образное видение мира.

Вообще-то всякое стихотворение прежде всего содержит некоторую информацию. Это:  описание событий, зарисовки пейзажа или мизансцен, портреты, философское раздумье или проповедь, язвительная дразнилка или исповедь наболевшей души. Сие рациональное содержание образует как бы черно-белый рисунок – контур стиха. На этот снимок с реальности накладывается эмоциональная окраска: стихотворение отображает эмоциональное состояние автора, его отношение к излагаемой информации. Для этой цели используется метрика-мелодика стиха, словарь, а также сравнения, гиперболы и, наконец, образы и символы. Любительская графомания останавливается на черно-белом снимке, тонированном музыкой метрики и подкрашенном отдельными яркими пятнами прилагательных, сравнений и словечек. Образность и даже символизм, заполонившие русскую поэзию Серебряного века, прием не новый. Еще Омар Хайям провозглашал:

«Встань! Бросил камень в чашу тьмы восток.

В путь, караваны звезд. Мрак изнемог.

И ловит башню гордую султана

Охотник – солнце в огненный силок».

Вот это-то буйство эмоциональных красок и делает поэзию поэзией. Не знаю, как и откуда берутся краски-образы. Просто в какой-то момент открываются глаза, и то, что приходило случайно и инстинктивно, вдруг становится осознанным. Уже не раскрашиваешь рисунок, а сразу пишешь красками. Это как понимание квантовой механики. Все ясно без перевода. Первым моим «квантовым» стихотворением считаю «На окне узоры синие…», хотя и до него были стихи «на уровне». Америку я не открыла, велосипед не изобрела, но пользоваться «квантовой» техникой научилась.

Предельно изощренная образность переходит в сплетение символов, вытекающих из ассоциаций, зачастую понятных только автору. В результате получается абракадабра, где информативный рисунок полностью замазан красками эмоций. Что и о чем – понять нельзя, бред собачий, а душу выворачивает! Абракадабровые стихи есть у Тарковского, которого я открыла и полюбила уже на склоне лет. А Северянин с Пастернаком по молодому задору «такое загибать умели», что у чертей ноги то и дело оказывались в гипсе. Сама я по складу ума и по образованию физик, логик. Абракадабра мне чужда. А может просто таланта не хватает.

Будучи счастливой женщиной и матерью, по уши загруженной научной и домашней работой, я писала редко и мало. Когда умер муж, горе утраты выплакивалось в Музину жилетку. Поэтому в «собрании сочинений» доминируют стихи последних лет. Как некогда научные и лекционные идеи и находки, стихи приходят ко мне на ходу, в движении. Я «думаю ногами». Шаг задает ритм, активизирует извилины, окружающее подсовывает детали. От физики и логики – стремление к точности описания, от них же склонность к философствованиям. Так что в моих стихах преобладают зарисовки с натуры – календарь природы и философические размышления «о времени и о себе». Когда-то я попыталась ткнуться на литературный Олимп и получила по мордасям. Маршак давно помре, а литработники в журналах сами отнюдь не поэты. Мелкие конкретные замечания-советы я всяко учла и теперь все стихи старательно вылизываю до полной чистоты формы, не допуская проколов размера и избегая глагольных рифм.

Первый сборник «Лирика» пахотой и блатом вышел в 1993 году тиражом в 500 экземпляров. В него вошло лучшее (по статистике оценок друзей) из написанного с двадцатипятилетнего возраста. Сейчас от тиража осталась только браковка. Предполагается «Лирика 2» – за пять лет набралось на такую же книгу. По сравнению с первым сборником второй тщательнее отредактирован. Ни переводы, ни версификации, ни стихи-отклики на книжные темы, ни «портреты» в него не влезли. Хорошо бы смонтировать нечто под соусом «двойные отражения». Успеется ли – не угадать и по ромашке. Впрочем, мы все держимся на якоре надежды.

Н. Кудрявцева

2.5.1998